Читаем без скачивания Счастливая звезда (Альтаир) - Владимир Немцов

Далее Надя подробно описывала летающую лабораторию, потом перешла к «вопросу по существу», то есть к объяснению происхождения некоторых передач, принятых студентами на Волге.

«Цените, Женечка, мою заботу, — писала Надя. — Начинаю четвертую страницу, отрываю у себя драгоценное время, и все для вас, неблагодарных. У Левы, наверное, уже покраснели уши от стыда. Прикажите ему писать мне каждый день (конечно, если Вам некогда)».

Над фразой в скобках Женя задумался: «Как понимать ее? Не желает ли Надя сказать, что ей приятнее получать письма именно от меня? Ведь неспроста же вставлено слово «конечно». Посмотрим, нет ли еще такого намека. Проанализируем». — И Женя продолжал свой анализ.

«Прежде всего, — читал он аккуратные Надины строчки. — Вы заинтересовались «собачьим миром». Если бы Вы слышали звуковое сопровождение этой программы, то могли бы не удивляться: диктор изъяснялся на простом английском языке, вероятно не похожем на язык обитателей далеких планет. (Конечно, если допустить, что там живут мыслящие существа.) Из рассказа диктора вы бы узнали о последней собачьей выставке не помню где, то ли в Филадельфии, то ли в Сан-Франциско (Вы же знаете, какая у меня память на имена собственные). На этой выставке демонстрировались туалеты собак — моды сезона, — их «американский образ жизни», драгоценности, золотая и серебряная утварь. Короче говоря, все, что приличествует собаке из высшего общества.

В этой кинохронике, которую мы принимали из Гамбургского или Лондонского телецентра (я потом уточню у Вячеслава Акимовича), были показаны надгробные мраморные памятники для четвероногих любимцев. Я, как вам известно, не очень злая, но когда я все это посмотрела и вспомнила о жизни безработного американца, негра, добывающего непосильным трудом жалкий кусок хлеба, то захотела увидеть собачьи памятники на могилах не фокстерьеров, а их хозяев. Подумать только, что один из этих хозяев завещал своему бульдогу огромное наследство, что на какой-то Мимишке надето жемчужное колье, стоящее тысячи долларов, на другой болонке — горностаевый воротник, усыпанный брильянтами, что паршивого пса во фраке (помните, что сидел за столом и вылизывал тарелку?) обслуживают четыре лакея. Действительно, «бред собачий».

Вы спрашиваете о другом куске кинохроники. Помните «остроголовых» с факелами? Это Ку-Клукс-Клан после охоты за негром. Не знаю, как вы, а я не могла смотреть на экран. Звериный мир, звериные повадки. Вполне понятно, почему вы подумали о передаче с другой планеты. Разве эти остроголовые вампиры похожи на людей? Разве их облик и поведение человеческие? Впрочем, потом мы видели и людей. В галстуках и шляпах они ничем не напоминали бывших людоедов из Каледонии. Они не носили колец в носу, не разукрашивали физиономии татуировкой, не поджаривали на кострах своих ближних. Но они любили кровь и дикие зрелища.

Вспомните, Женечка, борьбу на стадионе, забеги одноногих. Я не знаю, видели Вы или нет праздник студентов на юбилее своего университета. Кажется, Колорадского. (Опять не помню.) А как Вы себя чувствуете после телепередачи из кабачка «Все там будем»? Какой это страшный мир! Я три ночи не спала, все думала об этих передачах. Ну, вот хотя бы праздник университета. Неужели на этом празднике я видела людей, которые читают книги, носят чистое бельё и пользуются зубной щеткой? Вероятно, в детстве их наказывали за плохое поведение — измажет ли мальчишка вареньем лицо или дернет за косу соседку Мэгги. Так почему же сейчас, когда мальчишка стал студентом биологического или экономического факультета, он может, под аплодисменты зрителей, измазать уже не вареньем, а грязью лицо, и не свое, а милой девушки Мэгги? Ему дозволено тащить ее за волосы, он освобожден от всего, что называется человеческой культурой. Остаются лишь костюм да зубная щетка».

Журавлихин перевернул страницу и задумался. Он не видел студенческого праздника, о котором писала Надя, но виденные им спортивные состязания молодых и старых американцев как нельзя лучше характеризовали их духовную нищету и мерзость подобных зрелищ. «Так почему же дозволено? — пробегая глазами строки Надиного письма, размышлял Женя. — Наивный вопрос! Гитлер тоже освобождал молодежь от человеческой культуры и «химеры, именуемой совестью». Абсолютная преемственность. Какая тут может быть совесть, когда мальчик, окончив биологический факультет, займется выведением новых видов бацилл чумы или холерных вибрионов, химик будет искать стойкие яды для детских игрушек, а новоиспеченный экономист подсчитывать выгоды атомной войны! Конечно, если тебя раньше воспитывали как человека, если ходил ты в нормальную школу, читал о благородстве Тома Сойера, героев Фенимора Купера и Джека Лондона, учил стихи Лонгфелло и Уитмена, — расстаться с совестью не так-то легко.

И Женя словно видел на экране телевизора немого собеседника — студента Колорадского или Колумбийского университета. К нему обращался советский студент Евгений Журавлихин: «Тебя ко всему могут приучить. Из разных книжонок «комиксов» и фильмов Голливуда ты давно уже знаешь, как пользоваться ножом и револьвером. Тебе показали, как грабить банки и убивать женщин. Осталось немногое — уничтожить стыд и брезгливость. Тебе повесят ленту на грудь, как чемпиону плевков. Сделают из тебя короля обжор, заставят барахтаться в грязи и будут аплодировать этому. И, наконец, вытравив из тебя все лучшее, созданное тысячелетиями человеческой культуры, предложат разводить смертоносные бактерии или посадят на самолет, и ты будешь разбрасывать их над чужой страной. Было ведь это, было».

Женя чувствовал, будто прикоснулся к холодной змеиной коже, по спине поползли пауки. Нет, не страх испытывал он, а отвращение, боль за своего далекого сверстника с отравленной душой и грязными руками.

Как открыть ему глаза с помутневшей роговицей и показать, что есть другой, светлый мир, которого он не знает, что враги живут не там, а на его американской земле? Враги, отнявшие у него все человеческое: величие идей, чистоту души, любовь, радость созидания, искусство, все, чем гордились люди с незапамятных времен.

…Стало смеркаться. Солнце уже давно скрылось, и только на каменистом склоне повыше розовели его последние лучи. Дорога была пустынной, машины Медоварова не показывались. Две пятиминутки, принятые путешественниками, нисколько не утешили их. Во-первых, изображение было туманным, а во-вторых, непонятным. По экрану плыли то ли облака, то ли клубы дыма, среди них покачивалась сухая, голая ветка. Из репродуктора слышалась далекая музыка.

Лева явно нарушал запрет Багрецова и, позабыв об экономии горючего, почти не выключал «керосинку», желая во что бы то ни стало услышать вызов из санатория. Вадим молчал. Если поверить принятому изображению, Толь Толич находился как бы в облачке туманной неизвестности, а потому настроение наших путешественников было далеко не радостным. Каждого из них уже всерьез беспокоила мысль: не встретился ли Толь Толич с представителем монгольской экспедиции? Все может быть.