процесс, который невозможно повернуть вспять.
– Можно же взять какое-нибудь другое тело, – пробормотал Дрейк и, поймав на себе взгляд Гордона, поспешно добавил: – Наверное.
– Видите, – сказал Гордон. – А говорили, что у вас нет никаких вопросов.
Дрейк усмехнулся, но глаза остались холодными и серьезными.
– Эксперименты с телами пациентов в вегетативном состоянии, разумеется, были, – Гордон поморщился, вспомнив архивные голограммы, которые, кроме него, вероятно, никто никогда не смотрел. – Но быстро стало понятно, что для успешного реверсивного Переноса необходимо существенное совпадение генетического материала между двумя оболочками. Грубо говоря, – он грустно улыбнулся, – каждый человек может воплотиться заново только в самом себе. Или в своем клоне – но человечество так и не научилось выращивать жизнеспособные автономные тела, не обладающие при этом своим собственным отдельным сознанием. Если у вас есть дети, вы и сами это прекрасно знаете.
– У меня нет детей, – равнодушно сказал Дрейк.
Гордону вдруг стало холодно, словно за спиной у него распахнулась дверь в сад, мокрый после ночного дождя. Он взглянул на администратора, размышляя, не попросить ли плед, но решил, что все-таки обойдется: ждать, судя по всему, осталось уже недолго.
– Простите, что я болтаю, – Гордон повернулся к Дрейку. – Мне нечасто попадаются люди, которых всё это действительно интересует.
– Мне тоже, – отозвался тот. – Обычно всё ограничивается номерами и Лотереей.
– Да уж, – фыркнул Гордон. – Мы полвека совершенствуем технологии расшифровки и адресации мыслеобразов – а всё для того, чтобы какой-нибудь инфантильный идиот, желающий сбежать в неизвестность от собственной не слишком приятной жизни, мог показать всему миру рогатого гуманоида и сказать: «Смотрите, это мой двоюродный дедушка, и у него всё получилось».
Дрейк рассмеялся – странным свистящим смехом, словно был силиконовым шаром, из которого под давлением выпускали воздух.
– Адресация мыслеобразов всегда вызывала у меня подозрения, – сказал он. – Как это вообще происходит?
– Пока человек еще на Земле, с части его сознания снимают контрольную копию – своего рода нейробиохимический «якорь». После Переноса этот «якорь» остается в архиве Центра Сновидений. Адресату, когда он приходит впервые, настраивают код доступа с автоматической расшифровкой сигнала – как раз это сейчас и происходит, – Гордон кивнул на администратора, который сосредоточенно двигал окошки на экране. – Но сам сигнал с Гарторикса принимает именно «якорь» – частичка сознания, оставшаяся на Земле.
– То есть они даже разговаривают не с нами, – усмехнулся Дрейк. – А просто сами с собой.
– Скорее, даже не разговаривают, а думают, – нехотя произнес Гордон. – Вряд ли они могут контролировать мыслеобразы, которые мы получаем.
Он вспомнил серого, в огненных прожилках гуманоида с четырьмя спиралевидными рогами и скользкую, болотного цвета рептилию с распахнутой хищной пастью. Гуманоид лежал на подстилке среди разноцветных занавесей, закатив янтарные глаза к потолку, а рептилия, свернувшись рядом, гладила его между ног длинным раздвоенным языком. Если бы София могла не показывать ему своих мыслей, она бы точно никогда этого не сделала.
– Моя правнучка Грета, – сказал Гордон, не глядя на Дрейка, – учится в виртуальной школе нового поколения. Недавно они делали проект, посвященный древним религиям. Так вот, люди когда-то верили, что, оказавшись в загробном мире, они обретают всеведение сродни божественному. Знаете – все эти легенды о том, что умершие родственники с небес видят всё, что мы делаем и даже думаем? – Гордон хмыкнул. – А оказалось наоборот. Наши мертвые о нас ни черта не знают, зато мы видим то, что делают или думают они.
– Мертвые? – эхом повторил Дрейк, и Гордону стало неловко.
– Это просто слова, – мягко сказал он. – Мертвые или живые, какая разница?
Администратор оторвался наконец от экрана и прицелился бодрой улыбкой в Дрейка.
– Можете проходить в просмотровую, – объявил он, гостеприимным жестом показывая на дверь, которую Гордон знал на ощупь вплоть до мельчайших деталей. – Ассистент поможет вам подготовиться.
Дрейк вздрогнул и стал подниматься с дивана, но вдруг передумал и повернулся к Гордону. Каменные глаза на секунду ожили, и в них промелькнул страх, как у Гленна (или это был Арчи?) перед тем, как тот впервые съехал с аэрогорки.
– Откуда вы знаете… – хрипло спросил Дрейк, смутился, но всё же закончил: – Как вы их там узнаёте?
Гордон молчал. За тридцать шесть лет он видел Софию в самых разных обличьях – покрытую шерстью, хитином и чешуей, с окровавленными клыками, в которых застряли кусочки дрожащей плоти, с пульсирующей железой в самом центре груди, с рогами, на которые были наколоты истекающие коричневым соком личинки. Каждый раз это была она, и в то же время было в ней что-то чужое – не потому, что она была непохожа сама на себя, а потому, что вокруг нее никого из них не было: ни Гордона, ни Линди, ни остальных. Такую Софию он никогда не знал – даже в первый день студенческой конференции по нейродинамике, когда от волнения она ошиблась в названии собственного доклада и, оглядев огромную, на пятьсот человек, аудиторию, почему-то вдруг посмотрела прямо ему в глаза.
– Никак, – медленно произнес Гордон, обращаясь не к Дрейку, а к самому себе. – Твой это человек или нет – ты ведь никогда этого точно не знаешь. Ты просто решаешь, что это твоя жена, – и всё. Как в тот день, когда вы обменялись согласием и поставили подписи в муниципальном архиве.
Дрейк кивнул и бесшумно поднялся с дивана. Серые глаза снова окаменели, и Гордон подумал, что Дрейк и сам в некотором роде напоминает черную дыру, не пропускающую вовне ничего, кроме странных гравитационных волн, не поддающихся интерпретации.
У самой двери в просмотровую Дрейк неожиданно обернулся и посмотрел на Гордона – так, словно хотел запомнить его как ориентир, по которому в случае чего можно будет найти дорогу назад, хотя вернуться оттуда, куда он сейчас направлялся, было уже нельзя.
Через двадцать минут Гордона пригласили в просмотровую номер четыре. От услуг ассистента-настройщика он отказался, хотя сразу же пожалел об этом. Капсула с голографическим шлемом, встроенным в подголовник полулежачего кресла, была развернута в непривычную сторону, и Гордон долго ерзал, пытаясь попасть затылком в нужные датчики. Он даже не заметил, как оказался под палящим солнцем, на широких каменных ступенях, амфитеатром спускавшихся со склона горы вниз.
Внизу, на овальной песчаной площадке, две шипастые рептилии рвали на части каких-то гигантских жуков. Рядом с Гордоном сидел гуманоид с четырьмя спиралевидными рогами. На нем был балахон того холодного голубого оттенка, который София никогда не любила, и тяжелые браслеты с камнями, каких она не носила, потому что они цеплялись за стебли, мешая ей ухаживать за растениями.
Гуманоид спокойно смотрел, как рептилия с колючими
