— Но у нас не война! — не унимается Сверр.
— Пока не война, однако она может начаться в любой момент, — уже более отрешённо и серьёзно добавляет Ульв; вторят ему и кивающие зрители — эту схватку Сверр проиграл.
Йохан с Ари тоже закончили свою битву: лысый бородач подобно могучему туру сбил всем своим телом незадачливого норвежца с ног и занёс над ним булаву, ногой в тяжёлом сапоге придавив в землю длань противника с зажатым там топором.
Что ж... ничья, по крайней мере, звучит не так скверно!
Разгорячённые двойным поединком ратники из посадского войска, дружины и отряда норвежцев не замечают, как тем временем встречаются у главной башни детинца держащий туда путь Вещий Олег и уже покинувший её с понурым лицом Свенельд.
— На родину отправили? — как бы невзначай задевает светловолосого аскеманна плечом воевода. — Жаль, что за победу над Трёхпалым ты выбрал не богатства, а всего лишь просьбу присоединиться к дружине. Мало того, что безземельный ярл, так ещё и воины твои остались без гроша в кармане.
— Рюрик когда-то тоже пришёл сюда без клочка земли за душой, но с верными дружинниками... И какую державу оставил своему потомку? Мне ли тебе об этом рассказывать?
— Ты и ногтя с его мизинца не стоишь, какая неслыханная дерзость! — гневно раздувает ноздри Вещий Олег. — Или же отчаянная самонадеянность молодости? Пройди сначала тернистым путём проигранных битв, сломанных костей, погибших товарищей, долгих лет в суровых походах — тогда, быть может, и созреешь для сравнений с ним.
— Созрею? Или скисну подобно вину? Уж лучше я костьми лягу на ратном поле с молодецким пылом, чем увяну, забитый сожалениями и живущий лишь воспоминаниями о былых победах во время посиделок у костра!
— Ловлю на слове — за язык тебя никто не тянул, а устроить нападение маленького отряда разбойников даже моим сединам по силам, — шепчет воспитатель Игоря и, словно подтверждая, что он не дряхлый старец, хватает нахала за грудки и что есть мочи ударяет спиной о бревенчатую стену.
— Прежде чем научиться ходить, научись ползать. Понятия не имею, что наговорила тебе старуха, какие мысли внушила в твою ветреную голову, какие награды сулила — да только далеко она, в своей тёмной крепости по сей день сидит, я же, как видишь, здесь и сейчас пред тобою стою.
— Научусь. И поступь моя будет лёгкой и горделивой, пока твои колени скрипят ржавыми петлями!
— Попридержи язык за зубами... щенок! — Вещий Олег сжимает руку в кулак и яро заносит её для удара по самонадеянному лицу, да только не успевает ничего сделать: его останавливает голос возникшего в дверях великого князя.
— Довольно! — на удивление уверенным и властным голосом остужает он пыл ссорящихся. — Уж не знаю, что вы опять не поделили, да только не пристало моему первому воеводе и завоеводчику (12) киевскому колошматить друг друга как неразумным мальчишкам!
Хватка дяди князя от таких вестей разом ослабевает, а Свенельд, отвесив хозяину престола низкий поклон, с победоносной улыбкой двигается к собравшимся во дворе воякам, что только что закончили товарищеский поединок двое на двое.
— Совсем тебе голову отшибло взрывом от кораблей Трёхпалого? — рычит на племянника воевода, чувствуя, как сердце колет обида. — Что скажут в столице на то, что князь чужака привечает, да ещё и на такой чин сразу?!
— Чуть ли не все варяги в дружине были когда-то чужаками. Бранимир прибыл на службу к отцу с Готланда, ты, дядя, тоже встретил его на далёких северных берегах. Что же до бояр киеских... Их ропот мы сможем заглушить, а вот ежели Свенельд со своим хирдом вернётся на родину и расскажет там о взятом врагами детинце, о почти победивших нас голодранцах и разбойниках... То сколько ещё орд, подобных таковой у Инга, позарится на лёгкую добычу и приплывёт под стены Новгорода? Сможем ли мы сдержать ещё несколько таких волн и не пасть? — невольно вырывается у Игоря, и он крепче стискивает зубы, сожалея, что не смог сдержаться. — Таких отчаянных и умелых воинов лучше держать ближе к себе и делать друзьями, чем врагами, которым известно больше положенного.
— Ты видел, как ведёт себя этот юнец? Как держится особливо и гордо?
— Киев собьёт с него всю спесь, не волнуйся. Ты как никто другой сможешь об этом позаботиться.
— Не просто так он всё это затеял, чует моё сердце, приложила к этому свои гнусные лапы старая княгиня, — не унимается воевода, лицо которого искажает презрительная гримаса. — Поди узнай, что у змеи на уме...
— Какой бы эта змея не была, она твоя сестра и мать великого князя. Моя мать, — перебивает старшего темноволосый наследник Рюрика. — Или напомнить, что и ты не без греха? Что скрывал от меня её письма, что делал вид, будто не раскаилась она, не изменилась?
— Сколько шкур бы змея не сменила, змеёй она и останется, — сверкает глазами воевода. — Только так можно было защитить тебя и престол от пагубного яда, только так разорвать пуповину! Или и мне напомнить тебе, княже, за какие проступки отправилась она доживать свой век в оставленную всеми Ладогу?
Игорь молчит.
— Только не говори мне, что поддался отравленным речам старухи... — разочарованно мотает седой головой Вещий Олег. — Неужто вернёшь ты её ко двору, перечеркнёшь свой же указ?!
— Я ещё не принял решение, — морщит лоб великий князь. — Нужно как следует подумать.
* * * * *
Забава проснулась уже как несколько минут тому назад. Девушка, вздохнув, провела рукой по льняной простыне с витиеватыми узорами (не зря столько лет вышивала она приданое!), а затем сладко потянулась и прильнула к лежащему справа супругу. Дочь трактирщика, не веря тому, что жив Ходута и они наконец-то вместе, гладит его по кудрявой голове, касается широких плеч, втягивает слегка терпкий, мускусный аромат — словно не может насытиться своей любовью.
Судя по настойчиво бьющим в глаза сквозь окна солнечным лучам, день уже давно вступил в свои права, а значит, не поваляться ей в тёплом ложе. Сегодня ей в компании самой княгини предстояло посетить калачный ряд и заказать у пекарей бабки Выпи (13) хлеба для потерявших кормильцев семей. Коли стала ты женой посадника — будь добра стать помощницей не только в делах домашних, но и государственных.
Ходута, будто почуяв что-то неладное, принимается беспокойно ворочаться во сне. Забава, дабы успокоить супруга и не нарушить его сладкой дрёмы, прижимается к нему крепче прежнего, протягивает руку, чтобы убрать непослушный тугой локон, упавший на лоб любимого... Алая шёлковая нить на её запястье натягивается до предела и рвётся, отчего сердце пронзает сотней уколов игла злого рока.
По спине темноволосой красавицы пробегает озноб, а вслед за ним — волна жара. Будто чьи-то цепкие, когтистые лапы обнимают её сзади... и тянут, тянут куда-то в развергнувшуюся пустоту.
— Доброе... утро... — лениво, вполголоса приветствует её разлепвший веки Ходута и тут же проваливается обратно в свой сон.
— Отдыхай, — шепчет в ответ Забава, всё ещё чувствующая мороз на своей коже и какую-то неотвратимую тревогу. — И набирайся сил.
Осторожно она встаёт с ложа молодожёнов и перед тем, как выскользнуть из опочивальни, бросает последний влюблённый взгляд на спящего как младенца богатыря. Одним только плох крепкий сон — говорят, что он смахивает на смерть.
Уже через полчаса она вместе с Ольгой ехала в крытой повозке, окружённой охраной, по направлению к Торгу. Неподвижная, погружённая в собственные мысли и задумчиво наблюдающая за проплывающими мимо улочками, Забава не сразу слышит вопрос супруги Игоря — поэтому княгине приходится повторить его.
— Успела ли ты обжиться на новом месте, Забава? Нужна какая-то помощь?
— А? — вздрагивает девушка, очнувшись от своего забытия, и тут же стыдливо опускает глаза в пол. — Да, весь скарб мы уже перевезли, осталось только разобрать свадебные подарки да привести в порядок остальной дом, дальше... опочивальни мы пока ничего не обустроили.
— Немудрено это, — едва заметно улыбается дочь Эгиля серыми глазами. — Богуслава передала свои записи, дала напутствия?
