сорок лет «реформ с китайской спецификой» привели Китай не только в современную эпоху, но и в будущее, отведя ему лидирующую роль. Мечта Си Цзиньпина берет свое начало издалека, из отчего дома, где долгий путь реформ сделал свои первые шаги. Сохранять верность Революции, подкрепляя ее глубокими преобразованиями, – вот ответ Китая современному миру.
Шанхай устремлен в будущее
Первым, кто бросил вызов жесткому контролю Пекина, стало шанхайское отделение CAAC, национальной авиакомпании Китая. Отделившись и создав China Eastern Airlines, они перекрасили свои самолеты (старые российские Ту и Ил), заменив революционный красный цвет на более буржуазный синий. Затем открылось еще одно отделение, а потом и вторая компания, Shanghai Airlines, для конкуренции с Eastern. С тех пор эти два авиаперевозчика ведут беспощадную борьбу, используя новые Боинги и Аэробусы, предлагая рейсы с высокой частотой полетов. Обе компании издают собственные бортовые журналы, печатающиеся в Гонконге, радуют пассажиров безупречным сервисом, бесплатными подарками и очаровательными стюардессами, а также стараются четко следовать расписанию.
Благодаря автономии CAAC Шанхай превратился в международный транзитный узел, и теперь экспатриантам[291] не нужно лететь через столицу. Но окончательный переворот в гегемонии Пекина совершили два шанхайца, отправленные работать с закостенелыми «товарищами» с Севера: это два бывших мэра эпохи Великих реформ – Цзян Цзэминь, в то время секретарь Национальной партии и председатель КНР, и Чжу Жунцзи, вице-премьер, де-факто глава правительства, а также управляющий Банка Китая.
Шанхай наконец-то взял бразды правления страной в свои руки. И это было заметно сразу. Освобождение от гнета подчинения Пекину благословил сам «патриарх» Дэн Сяопин, который, будучи добропорядочным южанином, предпочитал иметь дело с предприимчивыми шанхайцами, сохраняя при этом давнее недоверие к догматичным северянам. Если Мао Цзэдун в течение тридцати лет сдерживал Шанхай, прививая ему идеологическую строгость, то его преемники пошли по противоположному пути, дав волю «капиталистическим» силам города, вернув его к былому меркантильному, рискованному, но притягательному призванию делового мира.
Мао пришлось немало потрудиться в своем отчаянном стремлении выковать нового человека, опираясь на революционный дух Шанхая, где в 1921 году собрались подпольщики, основавшие Коммунистическую партию под его руководством.
Но Дэну было гораздо проще ослабить узду и высвободить силы обновления, столь ярко воплощавшие реформистские, или, проще говоря, гуманные идеалы, даже среди «кадров» компартии. Это был триумф и Цзян Цзэминя, и Чжу Жунцзи, но особенно последнего, которого считают архитектором возрождения Шанхая на мировой арене.
Если посмотреть на Шанхай вновь в конце 1990-х, после противоречивых «переходов» от эпохи маоизма к первым попыткам реставрации и триумфальному старту «социалистического капитализма», к концу XXI века этот город предстает азиатским мегаполисом, ближе всех подошедшим к заветной короне дальневосточной столицы. Его потенциал вызывает восторг: дело не только в 25-миллионном населении, но прежде всего во внутреннем богатстве, начиная с изобилия ресурсов и заканчивая трудолюбием жителей.
Сколько времени понадобится Шанхаю, чтобы обогнать Токио? Китай – непростая почва для ставок и прогнозов. В конце концов, всегда найдется какой-нибудь «китайский подвох», способный разрушить даже самые логичные предсказания. И все же шанхайский бум поставил под вопрос первенство Японии. Японцы это поняли, и промышленные гиганты Страны восходящего солнца поспешили перенести свои высокотехнологичные заводы в новый особый район Пудун за рекой Хуанпу.
Пудун стал большой ставкой Шанхая и во многом являлся детищем Чжу Жунцзи. Еще в 1920-х годах правый берег реки приглянулся иностранным капиталистам как будущий промышленный центр. Но на деле эта болотистая и нездоровая местность годилась разве что для размещения грузового речного порта, складов и свалок угля с металлоломом. Лишь отец-капиталист Лю отважился основать здесь прядильную фабрику.
Теперь Пудун – это меч в руках Шанхая, которым он будет сражаться в XXI веке. Международный капитал, начиная с азиатского – от Японии до Сингапура – с головой окунулся в 350 квадратных километров Пудуна, создавая совместные предприятия с предприимчивыми китайскими бизнесменами.
На новых фабриках Пудуна, особенно на тех, что открылись в новом веке, закладывается фундамент для большой волны китайских товаров, которые вот-вот захлестнут мировые рынки. Чжу Жунцзи, будучи мэром мегаполиса, бросил деловому миру захватывающий вызов: «Приходите и сделайте Пудун Гонконгом 2000 года».
Меньше чем за три года были возведены два внушительных моста через Хуанпу и прорыты три туннеля. И это только начало. Туманная, болотистая земля с огородами и ветхими деревнями до начала 1980-х теперь превратилась в гимн модернизации.
Шанхай – ставка всей страны, а Пудун – его жемчужина. Он стал настоящим двигателем прогресса бывшей Поднебесной. До 2000 года внимание мира было приковано к Шэньчжэню, весьма необычному явлению у ворот Гонконга, видевшему в этой «особой экономической зоне» символ будущей индустриализации Китая. Шэньчжэнь стремился (и будет стремиться) стать воротами в Гонконг, где в будущем политические приоритеты возьмут верх над экономическими, всегда оставаясь на первом месте. Шанхай же принял эстафету в грандиозной гонке модернизации, делая ставку на электронную экономику. Поэтому Шанхай больше не стремится возвращаться к образу «восточного Парижа» 1930 – 1940-х годов. Если про Париж можно сказать, что овчинка стоит выделки, то Шанхай, безусловно, стоит в два, а то и в три раза больше.
Гигант рос семимильными шагами, и всего за несколько месяцев горизонт мегаполиса менялся до неузнаваемости, дезориентируя даже частых гостей. Если взглянуть сверху, с 42-го этажа парящего отеля Jin Jiang Tower, удобно расположившись за столиком вращающегося ресторана, Шанхай поражает своими чудовищными размерами. Еще немного, и западные дома с красными крышами, так напоминающие вырезки из газет Фландрии или Франции, или английские пейзажи 1930 – 1940-х годов, исчезнут под натиском наступающего бетона. То, чем еще можно любоваться, – старые кварталы иностранных концессий, все еще утопающие в зелени садов и аллей, укрытых тенистыми платанами, – через несколько лет может безвозвратно кануть в Лету, и тем самым своеобразная городская география Шанхая будет стерта с лица земли прогрессом, потерянная навсегда.
Однако, несмотря на стремление к современности, мегаполис еще не полностью искажен и подавлен обновляющейся природой своего народа. Его современность гармонирует с прошлым: могучие здания вдоль Бунда[292] уже предвещали будущее и до сих пор стоят гордо, хотя и затмеваются небоскребами XXI века.
Набережная была модернизирована, но, к счастью, с романтическим переосмыслением. Старое бетонное покрытие заменили гранитом, а парапет над рекой расширился в бельведеры, смягченные фонарными столбами, которые возвращают атмосферу старины, словно вновь соединяя современность с прошлым Шанхая в стиле belle époque.
«Биг-Бен» вдоль реки по-прежнему отбивает часы с той же интонацией, что и в Лондоне, а движение пароходов по мутным водам
