бы невозможен. Воцарились бы хаос, анархия, коррупция, и единственной перспективой стала бы балканизация.
Беспрецедентный взлет китайской экономики стал возможен лишь потому, что общество оставалось социалистическим, скованным жесткой системой власти. Только так, без демократии в ее западном понимании, удалось осуществить столь масштабный эксперимент по социальной инженерии сверху вниз. Иного объяснения этому феномену нет.
Противоречие, примиряющее социалистический демократический коллективизм и благосостояние, а не либеральную демократию и благосостояние – исключительная особенность Китая. Это страна, прошедшая все этапы становления общества, от феодальной эпохи к социализму с мощными инъекциями капитализма, минуя длительную промежуточную стадию буржуазии и демократии. Таким образом, новый эксперимент стал ответом на вопросы многих социологов, ищущих решения для масс XXI века.
Однако Индия, Африка, Латинская Америка и все страны Второго, Третьего и Четвертого миров, ищущие приемлемые решения своих сложных экзистенциальных проблем, не испытали влияния «конфуцианской культуры», возникшей за полтысячелетия до нашей эры и сформировавшей прагматическую, антирационалистическую, аморальную, утилитарную и в сущности атеистическую философию, которая видит в противоречиях достоинство и адаптацию к своим религиозным убеждениям.
В случае с бывшей Империей Дракона мы имеем дело с уникальным феноменом, ошеломленным собственным успехом, к которому он стремится, ведь на кону – крупнейший в мире рынок.
Вопреки всем законам, пока «другие» боролись, пусть и в разных условиях, в глубоких социальных, политических и экономических кризисах, Китай неудержимо рвался вперед, и тенденция роста казалась необратимой. Глобальный финансовый кризис удалось сдержать здесь с удивительной прозорливостью.
К концу прошлого столетия в стране насчитывалось не менее 200 миллионов «обеспеченных» людей, сопоставимых по покупательной способности с японцами. Это вдвое больше населения Страны восходящего солнца и на треть меньше населения Соединенных Штатов.
Эта покупательская способность, безусловно, связана с уровнем жизни, который, в свою очередь, зависит от стоимости жизни, включая арендную плату, не превышающую 25 % от средней зарплаты. Сегодня 200 млн «богатых» китайцев обладают достаточным уровнем жизни, чтобы создать значительный потребительский рынок, охватывающий все от продуктов питания и одежды до предметов роскоши.
В богатых южных сельских районах ситуация еще более благоприятная. Более 600 млн фермеров имеют возможность зарабатывать еще больше, чем городские жители. В это богатство предстоит вложить значительные средства, которые будут почти полностью потрачены.
Китай совсем не похож на Россию или страны Восточной Европы. Его избыток жизненной энергии преодолевает провалы прежней модели «реального социализма». Парадоксально, но тот коммунизм привел их к обнищанию; в Китае же, напротив, будучи пересмотренным, противоречивым и переработанным, коммунизм успешно сосуществует с капитализмом.
Возможен ли коллективистский капитализм? Здесь, в Шэньчжэне, ответить «да» легко: достаточно оглянуться вокруг, чтобы мгновенно убедиться в успехе эксперимента. Смешение бизнеса, спекуляций, алчности в непростой проект бедного и архаичного коллективизма разбудило то, к чему на протяжении тысячелетий стремились древние китайцы: наслаждаться хорошей жизнью.
Шэньчжэнь – яркий пример китайского стремления к гедонизму, город, задуманный стать локомотивом будущего Китая, вращающимся вокруг древнего и почитаемого божества – денег. Ведь за деньги можно купить многое, но не абсолютную свободу. Главное – сохранить свободу торговли, приумножать таланты (в финансовом плане), накапливать богатство. А затем выставлять это богатство напоказ, лелеять его, наслаждаться им на улице, на площади или даже просто на пороге своего дома.
Шэньчжэнь – это масштабный срез Китая новой эпохи, опирающийся на свое прошлое с его предрассудками, которые, однако, никогда не были настолько сильны, чтобы поставить под сомнение ценность богатства.
Этот город, чье население еще до 1990-х годов не превышало 30 000 человек, а сейчас насчитывает 13 миллионов, был рожден, чтобы поглотить Гонконг и смягчить удар от его возвращения на родину.
Гонконгцы, которых больше не страшит Шэньчжэнь, добираются до него за полчаса на поезде. Из Коулуна они отправляются каждые четверть часа. Как только один прибывает, тут же отправляется другой. В этой непрекращающейся суете новый мегаполис служит центром притяжения, огромным парком развлечений, раем беспошлинной торговли и местом, где сбываются тысячи потаенных повседневных желаний.
И какой же жизнью живет этот полностью китайский капиталистический город? А живет он припеваючи. Стоит лишь взглянуть, с каким счастьем разгуливают по нему жители Гонконга. В их глазах город выглядит куда более китайским по сравнению с тем «чужим», что остался позади. Коммунизм, увиденный в роскошном и либеральном Шэньчжэне, оказывается выгодной сделкой.
На первый взгляд может показаться, что это лишь ловушка, своего рода зеркало для наивных мечтателей, но вскоре понимаешь: на самом деле он отражает одну из многих граней китайской души – стремление к богатству, несмотря на все противоречия.
Стоит лишь найти верную формулу и успешно ее опробовать, как все приходят в восторг: китайцы, гонконгцы, иностранцы, стекающиеся сюда из самых неожиданных уголков земного шара. «Специальная экономическая зона» – это мост между двумя системами и в то же время бальзам на раны противоречий. Словно в бассейн, в нее вливаются социалистические воды с Севера и капиталистические – с Юга. Здесь два потока смешиваются, теряют свой цвет, нейтрализуют друг друга и сливаются воедино, пусть даже оттенок последнего и преобладает.
Так, на клочке земли в 327 квадратных километров, соединяющем, будто шарниром, территорию колонии и омывающее ее море, Пекин создал свой прибыльный игровой автомат, фантасмагорическую страну чудес рыночной экономики – более либеральную, чем Гонконг, и более впечатляющую, чем Сингапур. Одним словом, пример того, что китайцы подразумевают под «рыночным социализмом».
И еще одна немаловажная для нас деталь: свобода – это товар, который не продается на рынке, но который креативные люди все же находят способ заполучить, используя специальные разрешения, паспорта, таможенные печати и даже не слишком дорогое лоббирование. Старая этико-эгалитарная идеология сохранилась лишь фрагментарно, во многом благодаря всекитайской приверженности традиционной морали.
Шэньчжэнь – это опорный пункт богатейшей китайской провинции Гуандун, к тому же самой либеральной во всей стране. Ее процветающая столица Кантон соперничает с великим Шанхаем за экономическое первенство. Но и Шанхай не отстает, создав свою «особую экономическую зону» в Пудуне.
Могучие двигатели китайского капитализма уже давно запущены и набирают обороты. Финансовый и деловой мир стекается со всех концов света в новое Эльдорадо. Тем, кто знает, куда вкладывать, и умеет выбирать правильных партнеров, прибыль гарантирована. Наконец, Шэньчжэнь олицетворяет собой великую решимость Китая «выйти в свет», занять центральное место и научить свой народ: чтобы добиться успеха, необходимо рискнуть.
Здесь Китай показал, что можно превратить бедную рыбацкую деревушку во второй по величине в мире технологический центр после Силиконовой долины в Калифорнии, успешно запустив самые передовые системы электронной коммерции и безналичных платежей по всей стране.
Но дело не только в технологиях.
