Мы не поверили в эту теорию Сталина. Мы не поверили в это откровение, которое имеет своей тенденцией исказить в корне Маркса и Ленина. Мы не поверили в это откровение и поэтому мы — пессимисты и маловеры».
Продолжал. «Мы, оппозиция — „маленькая кучка“ пессимистов и маловеров. Партия — едина, и в ней все — оптимисты и многоверы. Не слишком ли просто? Позвольте поставить вопрос таким образом: карьерист, то есть человек, который домогается личных успехов, пойдёт ли сейчас в оппозицию?.. Вы знаете, не пойдёт… Обыватели, чиновники, шкурники пойдут в оппозицию? Нет, не пойдут. А многосемейные, уставшие рабочие, разочарованные в революции, по инерции остающиеся в партии, пойдут они в оппозицию? Нет, не пойдут. Они скажут: режим, конечно, плохой, но пускай их делают что хотят, я соваться не буду.
А какие качества нужны для того, чтобы при нынешних условиях войти в оппозицию? Нужна очень крепкая вера в своё дело, то есть в дело пролетарской революции, настоящая революционная вера. А вы требуете веры только защитного цвета — голосовать по начальству, отождествлять социалистическое отечество с райкомом и равняться по секретарю. Если ты хозяйственник, если ты администратор — страхуйся через райком или через секретаря губкома…
Кто голосует всегда на сто процентов с вами, кто вчера по приказу крыл Троцкого, сегодня Зиновьева, завтра будет крыть Бухарина и Рыкова, тот никогда не будет стойким солдатом в трудный час революции».
Затем Троцкий перешёл к следующему, не раз ставившемуся им вопросу. «Ленин говорил, — напомнил он, — что мы взяли многое худшее из царского аппарата. А что вы говорите сейчас? Вы создаёте фетиш рабочего государства и хотите освятить данное государство „божьей милостью”… И к этому бюрократическому фетишизму относится моё возражение, вернее, моё изложение ленинского анализа советского государства».
«Если вы впрямь считаете, — продолжал Тоцкий дискуссию, а не показания обвиняемого, — что против указанных мною явлений ничего поделать нельзя — значит, вы признаёте революцию погибшей. Потому что на нынешнем пути она должна погибнуть. Значит, вы и есть настоящие пессимисты, хотя и самодовольные. Между тем поправить положение, изменив политику, вполне возможно…
Нужно, чтобы пролетариат понял, что в известный исторический период, особенно при ложной политике руководства, советское государство может стать аппаратом, через который власть будет сдвинута с пролетарской базы и приблизится к буржуазии, которая затем окончательно отбросит советскую оболочку и превратит свою власть в бонапартистскую. При ложной линии такая опасность вполне реальна.
Без международной революции не построишь социализма».
На втором заседании следственной комиссии ЦКК, 24 июня, Троцкий вернулся к разговору о перерождении пролетарского государства и обюрокрачивании советско-партийного аппарата. Выразил удовлетворение полным согласием с ним Орджоникидзе, признавшим: «Бюрократия за последнее время выросла». Но только такой констатацией не удовлетворился и развил общую оценку.
«Не только увеличилось число бюрократов, — сказал Троцкий, — но правящие круги всё более и более врастают в верхние слои советско-нэпманского общества, создают… два образа жизни… элементы бытового двоевластия (двоемыслия. — Ю.Ж), которое при дальнейшем развитии может превратиться в двоевластие (двоемыслие. — Ю.Ж.) политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата».
Поспешил раскрыть свою мысль: «Огромный слой городского партийно-советского люда до трёх часов (время завершения работы в учреждениях. — Ю.Ж.) живёт как чиновник. После трёх часов живёт как обыватель, либеральничает против ПК, а по средам, после шести часов (когда по всей стране проводились обязательные собрания партячеек. — Ю.Ж.) осуждает оппозицию за маловерие».
Вернулся к изложению своей биографии, но лишь затем, чтобы не столько оправдать свои прежние прегрешения, сколько попытаться обличить генсека. Для того воспользовался кем-то опубликованным в Тифлисской газете «Заря Востока» 25 декабря 1935 года частным письмом Сталина, отправленным 24 января 1911 года из сольвычегодской ссылки малознакомому товарищу по партии В.С. Бобровскому, в котором излил душу лишённого общения и деятельности человека, делился тем, что знал.
«А у нас здесь, — писал Сталин, — душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блок Ленина — Плеханова с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему».
Как же поступил Троцкий, познакомившись с таким письмом? Процитировал его, исказив как мог. «В 1911 году, — заявил он, — Сталин писал про борьбу Ленина с Мартовым, что эта „буря в стакане воды”». И конечно же, забыл упомянуть, что выражение о «буре» — отнюдь не спевка генсека, да ещё умолчал, что именно он тогда входил в блок с Мартовым, меньшевиком. А чтобы усилить негативное впечатление и ещё больше скомпрометировать генсека, столь же произвольно, не приводя никаких доказательств, бросил: «В марте 1911 года Сталин был за объединение с Церетели».
Не довольствуясь тем, постарался усилить обличение уже хорошо знакомыми всем фактами. Правда, переложив на генсека всю ответственность за выработку и проведение курса ИККИ на создание единого фронта. И опять — избегая упоминания творцов такой линии — Бухарина, Рыкова, Томского: «В 1926 году Сталин — за блок с Пёрселлом (председателем Амстердамского интернационала профсоюзов, члена Генсовета британских профсоюзов, входившим в левое крыло лейбористской партии. — Ю.Ж), Чан Кайши, Ван Цзинвеем (главой Уханьского правительства. — Ю.Ж.). Мои ошибки — ничто перед этими ошибками».
Только после того все ошибки, поначалу приписанные им исключительно Сталину, распространил уже на всё, но безликое партийное руководство.
«Курс на Англо-русский комитет, — пытался Троцкий убедить своих судей, — есть курс на раскол Коминтерна, ибо курс ведёт к Амстердаму. Генсовет есть часть Амстердама, а Амстердам ведёт ко Второму (социал-демократическому. — Ю.Ж.) интернационалу… Но утверждать, что всё, что бы мы ни делали и в отношении кулака, и в отношении Англо-русского комитета и в отношении китайской революции, повредить революции не может, что она „всё равно” победит — так могут рассуждать только безразличные бюрократы. А они-то и способны погубить революцию…
Нынешний партийный курс представляет собой главную опасность. Он душит революционный отпор. В чём ваш курс? Вы делаете ставку на крепкого крестьянина, а не на батрака, не на бедняка. Вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу. Слишком много веры в аппарат».
Вернулся Троцкий к международным делам. «У вас, — говорил он, — сейчас ставка на Пёрселла, а не на рядового пролетария. Не на революционного углекопа, а на Пёрселла, который предал углекопов. Вы держите курс на Чан Кайши, на Ван Цзинвея, а не на
