шанхайского пролетария, не на кули, который на плечах тащит пушки, не на восставшего крестьянина».
Последние фразы выступления Троцкий произнёс, изображая агнца жертвенного.
«Вы ставите вопрос, — патетически воскликнул он, — об исключении нас (его и Зиновьева. — Ю.Ж.) из ЦК. Конечно, каждый из нас будет работать на любом месте как рядовой партиец. Но ведь это не решает вопроса. Вам придётся делать дальнейшие выводы. Жизнь заставит вас делать эти выводы. Лучше вам остановиться раньше и изменить курс».
Правда, перед тем успел напророчить Зиновьеву и себе более трагическую участь. Тогда, когда во второй раз вернулся событиям весьма давним, да ещё и в совсем иной стране.
«Нам нужно сейчас, — входя в роль учителя говорил Троцкий, — во что бы то ни стало подновить наши знания о Великой французской революции… Во время Великой французской революции… гильотинировали многих. И мы расстреливали многих… Французские якобинцы — тогдашние большевики — гильотинировали роялистов и жирондистов… И мы, оппозиционеры, вместе с вами были расстрельщиками — это когда расстреливали белогвардейцев и высылали жирондистов…
А потом во Франции началась другая глава… когда термидорианцы и бонапартисты из правых якобинцев стали ссылать и расстреливать левых якобинцев — тогдашних большевиков. Расстрелов никто из нас не пужается, мы все старые революционеры. Но надо знать, кого и по какой главе расстреливать. Когда мы расстреливали, мы твёрдо знали, по какой главе. И вот сейчас — ясно ли вы понимаете… по какой главе собираетесь расстреливать? Я опасаюсь, что вы собираетесь нас расстреливать по… термидорианской главе»[408].
Так Троцкий пока мимоходом использовал термин «термидор», вскоре ставший для левых расхожим обвинением членов ПБ, и особенно Сталина. Термин, незадолго перед тем введённый в лексикон оппозиции Радеком. Он не только ввёл его, но и объяснил, что он лично понимает под ним, рассуждая по аналогии с событиями Великой французской революции. (9 термидора III года, или 27 июля 1794 года в Париже был совершён контрреволюционный переворот: Робеспьера и его ближайших единомышленников арестовали и на следующий день казнили; власть перешла к умеренным, представлявшим интересы крупной буржуазии.) Радек толковал этот термин в июне 1927 года в эссе «Термидорианская опасность и оппозиция» как с точки зрения экономических, так и политических процессов.
«Термидорианская опасность в СССР, — писал Радек, — это опасность победы капитализма не путём низвержения власти рабочих и крестьян вооружённой интервенцией мировой буржуазии и не путём восстания капиталистических элементов, а через медленное сползание Соввласти с рельс пролетарской политики на путь мелкобуржуазной».
Чтобы его не поняли буквально, пояснил: «Называя эту опасность перерождения термидорианской, никто не предполагает, что должны повториться те же самые события, которые развирались во время французской революции. Сравнение это подчёркивает, что как во французской революции силы, остановившие её развитие, вышли из партии якобинской, стоявшей во главе революции, точно так же в партии большевистской, возглавившей октябрьский переворот, могут найтись силы, пытающиеся повернуть колесо истории назад, к капитализму».
Радек не был голословным, перечислил такие силы: «Первым признаком термидорианскких тенденций является стремление поощрять развитие производительных сил независимо от их характера — социалистического или капиталистического». «Многие думают, — продолжил Радек, подразумевая правых, — что если у нас не хватает сил для того, чтобы в короткий срок обогатить её (страну Советов) путём социалистического хозяйства, то надо поощрять всякое стремление к поднятию хозяйства.
Тут же поспешил уточнить: «Основой развития капиталистических элементов в СССР является кулак. Кулаков в СССР миллионы. Кулак не крупный капиталист, а мелкий. Но из мелких капиталистов могут вырасти крупные. Делая зависимыми от себя миллионы батраков, мелких крестьян, кулак может стать силой, опасной для рабочей власти. Ему навстречу растёт в городе нэпман, буржуазная интеллигенция, враждебная социализму. Если кулак не встретит решительного отпора со стороны пролетарского государства, то он создаст угрозу рабочему государству».
Радек видел и иную угрозу. «Представителями термидорианских тенденций, — считал он, — являются также те, кто, стремясь к развитию госпромышленности, не заботится об участии пролетариата в руководстве промышленностью и о постепенном улучшении положения рабочих».
Так Радек перешёл к опасности и чисто политической, вернее, партийной: «Представителями термидорианских тенденций являются те, кто уничтожает внутрипартийную демократию внутри ВКП… Миллион членов партии не может быть машиной, пускаемой в движение приказами свыше… Кто запрещает критику в ВКП, тот создаёт на месте живой ВКП стража диктатуры… Кто ставит партийные учреждения выше партии, тот очищает путь для термидорианства».
Третьим источником термидора для Радека стали проблемы Коминтерна. «Кто ослабляет, — указывал он, — международный характер нашей революции, тот пособник термидорианских тенденций… Построить социалистическое общество мы сможем только при помощи технических сил, которые даст в избытке победоносная революция на Западе. До момента её победы отстоять пролетарскую диктатуру мы можем при помощи революционных движений рабочих всего мира и колониальных народов Востока».
Завершил же свой анализ Радек так: «Борьбу с термидорианской опасностью надо вести с полной решительностью. Всякие попытки успокоить партию, что дело идёт не об общем стремлении, а о ряде частичных случаев, увеличивают только опасность, ибо усыпляют бдительность рабочих масс… Внезапный нажим кулацких движений или опасность войны может сразу привести к громадному усилению термидорианской опасности. Борьба, к которой призывает оппозиция, будет победоносной только тогда, когда её поведёт объединёнными силами масса рабочих членов партии»[409].
В своём эссе Радек не сообщил чего-либо оригинального, всего лишь повторил многократно говоренное лидерами оппозиции. Только вместо малосодержательного, расплывчатого во всех своих ипостасях понятия «правые» предложил ёмкий, даже зловещий термин «термидор».
…Зиновьев, в отличие от Троцкого, вёл себя в ЦКК крайне агрессивно и не собирался защищаться. Нет, он только нападал. 24 июня полтора часа в праведном гневе, исступлённо обличал и клеймил, подобно Джироламо Савонароле, преступления высших партийных органов. Даже те, за которые по справедливости и сам в не меньшей степени должен был бы нести ответственность.
Начал он с обвинений Янсона, Ярославского. Словом, с ЦКК, которая «является фракционной дубинкой, часто ссылается на то, что она и рада бы, может быть, помочь изживанию партийных разногласий, но связана решением XIV съезда, и должна проводить решение съезда».
«Я утверждаю, — пылко произнёс Зиновьев, — что эти заявления насквозь лицемерны», и привёл доказательства этого. «Целый ряд разногласий, — указал он, — возник после XIV съезда, на котором не было ни слова о китайской революции, об Англо-русском комитете… об опасности войны», то есть тех самых вопросов, за собственную, не одобренную свыше позицию в которых его и обвиняли.
«По этим новым вопросам, — растолковывал Зиновьев, — не разрешённым никакими съездами, по вопросам, от которых зависит судьба революции, ЦКК должна была, по крайней мере, создать положение, при
