даже если бы она не была потрясена до оцепенения, если бы магия не поднималась в ней, как туман, она бы сделала то, что сделала тогда. Это было в ее природе, записано в ней, как чернила на бумаге или звезды на небе.
Она прыгнула перед Малини.
Огонь ударил ее прямо в плечи.
Жар, так много жара.
А потом огонь потянулся, расправив огромные крылья, и она почувствовала, как вместе с ним потянулась ее боль. Ей сожгли кожу, разворотили кожу — она испытывала такую черную, огромную и бесформенную агонию, что словно кувыркалась в сангаме, в его реках и звездах, и тонула, тонула, тонула. Она почувствовала, что ее волосы растрепались, а ноги подкосились.
Сквозь ореол пламени, окружавший ее собственное тело, она видела, как шевелится рот Малини. Прия. Прия. Прия...
Пожалуйста, нет, нет...Что-то ударилось о ее тело. Раздался удар и шипение плоти.
Прия смотрела, не понимая, что происходит. Перед ней стояла Шахар, задыхаясь. Рука Шахар была обожжена от пальцев до плеча. Она все еще держала клинок из ракушки сердца перед собой в обожженной руке, орудуя им как щитом. Ее хватка дрожала. В ушах у Прии звенело, во рту была кровь, и словно с огромного расстояния она смотрела на собственное тело. Обожженное, покрытое волдырями.
Раны не поддавались пониманию.
Я не переживу этого, подумала она. И это тоже казалось далеким. Странно. Неужели смерть — это свет и ужас?
Кто-то потянулся к ней. Она закричала, или ей показалось, что закричала, когда ее подняли с земли. Лицо прижалось к плечу, руки обхватили ее, удерживая в неподвижности.
Ладони Малини, прохладные на ее обожженном лице.
— Я всегда была предназначена для огня, — говорила Малини, ее голос был диким, дрожащим и надломленным. — Н-не ты.
— Это ложь, — прошептала Прия. — Ложь, которую тебе сказали. Ты не веришь. В этом нет никакой магии. Огонь никогда не хотел тебя, — сумела сказать она. А потом ее зрение дрогнуло и на одном дыхании погрузилось в темноту.
АРАХЛИ АРА
Ахиранья горела, и Тару Ара не могла подняться на Хирану одна.
Она открыла свою рану их сородичам, когда они почувствовали, что их новорожденный брат и сестра умирают в Алоре. Она кричала и плакала, прижавшись к ним. Я сломлена, разрушена. Я не та, кем должна быть.
Никто из нас не такой, правда? Никто из нас!
С тех пор между ними поселилась тревога. У Париджати снова появилось оружие, способное убить их. У Мани Ара не было сосуда. А они менялись, он и его сородичи — обрастали плотью и чувствами, становились людьми.
Их последняя надежда угасла. Сира Ара обещала найти Прию. Но Сира была мертва. Он чувствовал ее гибель, как чувствовал гибель их бедных новорожденных сородичей в Алоре.
Теперь он наблюдал за Тару и гадал, скоро ли он почувствует, как разрушается ее жизнь.
Та часть его, которая была и всегда будет Ашоком, не могла поверить, что она все еще живет, прогнив насквозь.
— Я слаба, — в ярости сказала Тару, когда Сендхил — Вата Ара- потянулся к ней. — Я не та тварь, какой меня сделал Мани Ара. Я борюсь с болью, а она все растет и растет. Брат, мой родственник, ты должен оставить меня.
— Может, ты и слаба, — пробормотал Вата Ара. — Но ты наша.
Он поднял ее и пошел к Хиране. Он поднялся в самый зенит, как можно дальше от пламени.
Аван Ара шел следом, легко ступая на свои детские ножки.
Паломники в панике пытались вскарабкаться на поверхность Хираны, ища убежища и доброты якши. Некоторые уже упали. Арахли увидел на земле горстку изломанных тел, раскинутые руки, сломанные шеи. Дюжина живых паломников, испугавшись подъема, потянулась к Аван Ара, когда он пересек их путь. Он отмахнулся от них, осыпав колючками.
Бхиса Ара смотрел, как они уходят.
— Прошлой ночью я спал, — сказал Бхиса Ара в тишине, — как спят люди.
На рассвете я вошел в глубокое озеро, погрузился под воду и не мог дышать. Мне не нужно было дышать. Когда я поднялся, мое тело стало пятнистым, словно оно облекалось в смертную плоть.
— Я заперт в этом чудовищном теле. И то же самое чудовище я вижу на тебе. Я даже вижу сны, — сказала она ему с горьким смехом. — Мне снятся сны Чандни, ее жизнь, и я просыпаюсь с солью на этом лице. — Она прикоснулась кончиком пальца к щеке. — Ты думаешь, мы забудем, что значит быть зелеными, Арахли?
— Поднимись на Хирану, Бхиса, — посоветовал он ей. Он слышал нарастающий рев огня. — Я последую за тобой.
Она улыбнулась. В ее глазах была печаль.
— Я знаю, что это твоя вина, дорогое сердце, — сказала она. — Ты отпустил старейшину Бхумику. Наполнил ее тайнами. Она — наша смерть, и ты — наша смерть.
— Это сделал Ашок, — грубо сказал он. — Не я.
— Ты не Ашок? А я не Чандни?
О, милый, нас тошнит от их смертных желаний и смертных поступков. Ты уничтожила нас. Мы должны были бояться маленькую Бхумику, но мы не понимали, что могут сделать смертные, не имея ничего, кроме своего тела и своих грез, не так ли?
Она опустила руку. — Теперь мы знаем.
— Прия снова в Ахирании, — сказал он и подумал, что может закричать. Горло болело. Он чувствовал слишком многое, слишком многое. Проклятие человечества легло на него тяжелым грузом. — Я пойду к ней, спасу ее...
— Она окружена огнем, — сказал Бхиса. — Она мертва.
Как погибла Сира, бедняжка.
Она сказала это без эмоций. Она начала идти к Хиране. — Идем, — сказала она. — Давай вместе подождем у костра.
Он смотрел на нее мгновение, затем повернулся и пошел прочь.
Бхумика была здесь, в Ахиранье. Бхумика вернулась домой. Другие члены его рода не могли этого почувствовать. Но он был тем, кто вырвал ее из воды, и он знал форму ее магии. Он отметил место, где она стояла.
Он спокойно вошел в махал, где кричали и спасались люди, и прошел по коридору. Еще один.
Там была комната с дверью, окруженной корнями, такими толстыми и гнилыми, что ни один смертный не смог бы их прорубить. Он раздвинул их взглядом и вошел в дверь. Внутри сидели Ганам. Рукх и ребенок Бхумики прижались к его боку. Ганам поднял на него глаза, усталые и непокорные, и сказал: — Якша. Пожалуйста.
Возможно, Ганам просил прощения или милосердия. Арахли не знал и не заботился об этом. — Веди своих людей к Хиране, — сказал он. — Поднимитесь
