— Старатели мы.
— Это как? — спросил Кротов, забывший к тому времени свою фамилию. Окликни его «Кротовым», не сразу б и оглянулся, и не из-за осторожности, а потому что школа была хорошей, он в «Милинко» вжился, вошел в него целиком.
— Да просто, — ответил один из старателей, — идем в «Центроприиск», заключаем договор, получаем район и стараемся.
— Ну и как? — поинтересовался Кротов. — Настарались?
— Покажем, что ль? — спросил остальных тот, что сидел с ним рядом, и, не дожидаясь ответа, достал из внутреннего кармана презерватив, наполненный серо-желтым песком.
Кротов сразу же вспомнил отца, его ладонь и камушки, которые тот пересыпал. Его тогда потрясли отцовские ладони — в жестких морщинках, но такие емкие, что, казалось, никакая сила не сможет из этой ладони золото взять.
Старатель положил презерватив, набитый золотом, на руку, подбросил — тяжело подбросил, тяжесть золота особая, она к телу льнет.
— Ну и сколько же это тянет? — спросил Кротов.
— Тянет хорошо, — ответил тот, что сидел рядом, видимо, старший.
Кротов высадил их возле «Центроприиска» и в течение трех месяцев мягко трогал вопрос о приисковиках, о том, что это такое и с чем едят. Разговаривал он с разными людьми, чаще всего малознакомыми, иногда с пассажирами, собирал информацию, никаких шагов не предпринимал, записался в клуб туристов, попросил помочь ему в разработке индивидуального маршрута, чтобы «лучше узнать родной край». Ему посоветовали присоединиться к группе, одному в здешних глухих местах рискованно. «За моей спиной фронт, доченька, — ответил он девушке в туристском обществе, — там риска было поболее, а на отдыхе хочется побыть одному, работа у меня больно гомонливая, ни минуты покоя». Отсеивал имена, подвозил людей из «Центроприиска», вышел на Петрову. Присматривался к ней — не спеша, со всех сторон: и то, как она ведет себя в магазине самообслуживания, что покупает и сколько, как выбирает продукты, как их в сумку складывает. Исследовал ее и в кино и в той столовой, куда ходили сотрудники «Центроприиска», перекинулся несколькими словами с соседями по дому — мол, хочу поменять свою квартиру на ваш район; как люди, не склочники ли, тихие или пьют, баб водят или, какие вдовые, к мужикам неравнодушны.
Маршрут ему разработали, как же ветерану не помочь, сколько их, фронтовиков-то, раз, два — и обчелся.
…Ох, как же он мандражил, когда шел в военкомат в сорок пятом, чтобы стать на учет. Два билета купил заранее — один на самолет, другой на пароход, понимая при этом, что все равно возьмут, если только решат копать. Но какой им смысл копать? Устроился он в совхоз, шофера ни одного не было, весь парк им отладил — две «полуторки» и «виллис». Характеристику ему написали на двух страницах.
Ох, как же он вздрогнул, когда пришла вторая открытка — он уж тогда в город перебрался, надо было затеряться, в совхозе не затеряешься, да он там и не жил, он туда приезжал на автобусе: снял жилье в городе, в общежитии, конспирацию блюл.
Тогда он снова купил два билета, подъехал на такси — на своей машине, — пистолет засунул за пояс: в случае чего буду отстреливаться, только б уйти, затаюсь, удачу ждать стану.
Вызвали его, оказывается, для того, чтобы медаль вручить — «За двадцатилетие победы» над фашизмом.
…В маршруте — с лодочкой, спиннингом и фотоаппаратом — он провел два месяца, привез карту путешествия, записей показывать не стал — к чему оставлять почерк?
А уж после этого подкатился к Петровой: очкарик, вроде Розки, как бабочка на огонь подлетит.
Подлетела, точно.
Играл он беспроигрышно, высчитав для себя стереотип женского характера — поклонение силе. Приучить к своей силе, исподволь, не спеша, она тогда без моей силы с ума сойдет, кошка…
Наблюдая за Петровой, он подсчитал, что в магазине она тратит от семидесяти копеек до рубля в день. Зарплату ее он уже знал: сто шестьдесят, плюс выслуга, плюс северные — на круг выходило двести семьдесят. Копит. А если копит — значит, о будущем думает, серьезный человек, а такой ни в чулок свои тысячи не сунет да и в кассу навряд ли понесет, слишком много получится за десять лет. Значит — вкладывает. Во что? Она ж в «Центроприиске», а мне теперь этот «Центроприиск» как топографическая карта известен и понятен: они ж районы дают старателям, они знают, где богатые жилами места, а где отработки. Старателям — отработки, золотоносные места берегут для государства, там прииски будут ставить.
…Кротов ввел новую свою подругу в раж, приручил, а потом — жах! — и на полтора месяца в тундру: «Любовь к родному краю, дорогая, ничего не поделаешь, терпи и надейся, вернусь, рыбки привезу соленой, а если повезет — постараюсь, может, золотишка тебе к ногам положу, сережки с него сделаешь и колечко…»
Когда вернулся, когда приникла она к нему, когда он увидал ее счастливое лицо, залитое слезами, понял: теперь с ней можно делать все что угодно, она — готова. Раньше-то про нее говорили: «Кремень, а не человек, мужик в юбке». Ничего, переломится. Гретта тоже была вроде Гиммлера, а потом сама в тюрьму ходила: «Отпустите».
Кротов смотрел на счастливое лицо Анны, залитое слезами, гладил по голове, по плечам: увел в комнату, уважил, а потом, затянувшись горькой «казбечиной», вздохнул:
— Рыбки я тебе привез, а вот золотишка без твоей помощи не найти мне. Ты на этой земле одинокая — кто у тебя кроме тетки? — и я один, как перст. Если не нам вместе, кому же? Ты мне к следующему году — торопиться не надо, время от нас не уйдет — карты посмотри в сейфе у ваших изыскателей, а? Смоги их посмотреть, ладно? И расскажи, какие они — на кальке ли, на ватмане; фото с них делать или надо перечерчивать…
Женщина не отвечала — прижималась только, головой о плечо терлась — кошка, одно слово…
Через год он привез сорок три грамма золота. Взвешивали на особых весах. Несколько деталей принесла Петрова, остальное собрал он, Кротов.
А через семь лет он хранил в тайнике у нее в квартире пятьсот двадцать граммов.
Сила.
И тогда-то они вылетели в Ригу, к брату Анны…
…А брат оказался тряпкой. Но Анна работала как надо. А работу надо отмечать, как же иначе. Ночью — само собой, а если придумать что для дня — навек запомнит, бабы показуху любят…
Перед вылетом из Риги надел очки, зашел с нею в ювелирный, вроде б полюбоваться: спросил, что нравится ей; ответила, разглядев все, что было под стеклом: «Вот этот изумруд».
Отсчитал тысячу триста, взял колечко, надел на палец.
Лицо ее в тот миг понравилось Кротову впервые и по-настоящему: закаменело ее лицо, словно бы рубленное по камню, только в глазах слезы…
Кротову уже привезли в управление. За ее домом было поставлено наблюдение. Допрос проводил Костенко — по форме, предупредив об ответственности за дачу ложных показаний.
«Костенко. — Скажите, пожалуйста, отчего вы, филолог по образованию, не работаете в школе и никогда там не работали, а трудитесь в сфере торговли?
Кротова. — Я не понимаю, зачем меня сюда привезли? Если есть недостача, меня обязаны ознакомить с документами ревизии, которая — во всяком случае официально — не проводилась. А на ваш вопрос отвечаю: вся наша семья занималась ювелирным делом. Покойный муж — человек по натуре ревнивый — поставил условием нашей супружеской жизни, чтобы я работала вместе с ним, была все время рядом. Он был начальником секции, я — заместителем, потом он стал заведующим, я — начальником секции драгоценных камней.
Костенко. — Вас доставили сюда не в качестве обвиняемой, а как свидетеля, это ответ на ваш первый вопрос. С данными ревизии, если в ней возникнет необходимость, вы будете ознакомлены заблаговременно, это ответ на ваш второй вопрос. Удовлетворены?
Кротова. — Да. Спасибо.
Костенко. — От кого пошла ваша семейная традиция? Я имею в виду ваши слова, что вся семья занималась ювелирным делом.
Кротова. — Отец мужа был ювелиром. Дед, которого я не знала, тоже. Кажется, и прадед.
Костенко. — В Смоленске была ювелирная торговля Юркиных. Какое отношение имели к ней ваш муж и его отец?
Кротова. — Юркина — родня по мужниной линии.
Костенко. — Какова судьба Юркиной?
Кротова. — Она уехала за границу в 1921 году.
Костенко. — Одна?
Кротова. — Не знаю. Об этом у нас никогда не говорили.
Костенко. — Куда уехала?
Кротова. — Я же говорю, это была закрытая тема. Я сама узнала об этом в начале шестидесятых годов, когда родственники за границей перестали быть… ну опасными, что ли…
