ВАРЬКА. Нет, уж это вы врете. Никакая тут не выставка. Ведь этот ваш шик — нарыв на нашем теле. И публика эта ваша совсем не лучшая, а гной.
МУХОДОЕВ. Как? Гной? Я не понимаю, что вы такое? Как это, чтобы хорошенькой девушке и не нравилось котиковое манто, фильдеперсовые чулки и модная прическа?
ВАРЬКА. Ваше манто и фраки мы тоже скоро к чертовой матери… уж там готовят… к черту всю эту вашу сволочь… тьфу! Вывел проклятый… (Подымая ларек.) Уйти лучше…
Скрывается.
МУХОДОЕВ смотрит ей вслед, разочарованно выпускает из пальцев сигарету, тоже скрывается.
Голоса проходящих:
— Госплан…
— Комиссия предложений, распоряжений…
[— Выступление Троцкого…{263}]
— Я вас люблю, как честный человек…
— С полпредством еду…
СУПОНЬКИН (с одной стороны, Сусанна Борисовна — с другой). A-а, Сусанна Борисовна… Простите, вы не сердитесь?
СУСАННА БОРИСОВНА. Что же мне сердиться — я ничего не потеряла…
СУПОНЬКИН. Слышал, слышал, как вы теперь живете… Я не нахожу слов для извинений… А что же вы не спросите, как мои дела?
СУСАННА БОРИСОВНА. А действительно, как ваши дела?
СУПОНЬКИН. Теперь готово. Ни отнюдь…
СУСАННА БОРИСОВНА. Что готово?
СУПОНЬКИН. По всем правилам — спецкритик. А между прочим, это ничего, что мы стоим?
СУСАННА БОРИСОВНА. Я вас не понимаю. (Осматриваясь.) А что же мы, сидеть здесь должны, на тротуаре?
СУПОНЬКИН. Нет, я о том, что вдруг оказалось — Супонькин, критик стопроцентной идеологии, а на улице стоит с женщиной. Конечно, это меня нисколько не беспокоит, поскольку я вообще очень спокоен.
СУСАННА БОРИСОВНА. Слушайте, как вам не надоест все об этой идеологии? Расскажите лучше о чем-нибудь другом.
СУПОНЬКИН. Легко сказать, о другом. Из беспартийного сделаться критиком таким, чтоб даже партийные трепетали, — это не баран начихал.
НОНА (с мужчиной в котелке, к Сусанне Борисовне). Ах, Сусанна, знакомься. Его сиятельство…
СУСАННА БОРИСОВНА (испуганно). Что ты, что ты?
СУПОНЬКИН в страхе, оглядываясь, задом отступает и зайцем скрывается.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Ничего, ничего, не бойтесь… Но упразднение у вас званий на нас не распространяется. Я английский подданный, поэтому прошу называть меня тем, кто я есть. (Смеется.)
СУСАННА БОРИСОВНА. Конечно, но согласитесь… так вот… на советской улице… среди публики и вдруг… «ваше сиятельство», даже без бывшего… Странно!
НОНА. Сюзи и граф, идемте, я кофе хочу.
Подходят к столикам, садятся.
СУСАННА БОРИСОВНА (к его сиятельству). А скажите — вы скоро нас завоевывать будете?
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Н-но… зачем же воевать?
СУСАННА БОРИСОВНА. Как, зачем? Неужели они так и останутся на всю жизнь?
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. О-о, нет. Мы ждем, что вы их покорите.
СУСАННА БОРИСОВНА. Мы?
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Да, вы. Видите… когда-то был варвар Олоферн и была великая Юдифь{264}. Теперь же — они Олоферны, а вы… н-но… Юдифь. Теперь лишь Олоферн не один, а тысячи, целая партия. И вы тоже не одна Юдифь, а все вы наши Юдифи в шелковых чулках… (Смеется.)
НОНА. К сожалению, мы не можем только этому Олоферну мечом голову снять.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. И не надо. Боже сохрани. Ваше орудие — культура. Правда, в семнадцатом году они все смахнули. И эти вот витрины были ободраны, пусты, валялись лишь дохлые мухи и пыль. Н-но… потом, как и вообще в организме, лишь бы одному попасть микробу. Сначала появилась здесь вот эта серенькая рубашка с отложным воротничком, помните? Как видите, мы не фокстротом занимаемся, как они нас изображают, а добросовестно изучаем противника. Затем пошли, конечно, воротнички, галстуки. А теперь уж видите? И котелки, и фраки… Даже звучит парадоксом, н-но… в большевистской стране, а модой, вкусами управляют Лондон и Париж. (Хохочет.) Вот это н-но… и меч ваш. И мы ждем, когда вы этим мечом убьете в них варваров и сделаете их нашими людьми, которые занимались бы разговорами о международном положении. Сидели бы в учреждениях и издавали бы приказы о социализме. А за стенами бы учреждений… н-но… наша жизнь. Тогда, может быть, и мы, как ваша интеллигенция, признаем их. И даже больше — насаждать будем коммунизм.
СУСАННА БОРИСОВНА. Коммунизм? Вы?
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Да. История повторяется. Когда-то Рим, пока не владел христианством, кидал львам тех, кто был за христианство, а когда овладел христианством, он стал кидать львам тех, кто против христианства. (Хохочет.)
СУСАННА БОРИСОВНА. Это все очень хорошо, граф. Плохо лишь, что они не Олоферны. Мне кажется, они, скорее, эти… Макбеты. И мы бессильны. Кстати, Ноночка, мне страшно необходимо с тобой поговорить. Знаешь, мой разговаривает лишь о каком-то газе.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Н-но… о газе? Каком газе?
СУСАННА БОРИСОВНА. Очевидно, завод, что ли, хочет устроить.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Газовый завод? (Записывая на манжете.) А где, где, когда?
СУСАННА БОРИСОВНА. Я не знаю.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. Очень жаль, очень… Н-но… ничего. Пожалуйста, прошу на ближайший ко мне вечер. (Поднимаясь, к Ноне.) Вас тоже, княжна, позвольте надеяться еще видеть у себя?
НОНА. Хорошо, мы вместе с Сюзи будем.
ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО. А, чудесно. (Раскланиваясь.) Буду рад. (Скрывается.)
Голоса проходящих:
— В заседаниях Коминтерна…{265}
— Ах, это не панталоны, а пена…
— Восстановление…
— Все как было, чуть-чуть только хуже…
СУСАННА БОРИСОВНА. Как это неожиданно и замечательно. И ты, оказывается, там бываешь?
НОНА. А что же особенного? Там многие бывают.
СУСАННА БОРИСОВНА. И как же там, совсем как за границей?
НОНА. Да, бывают вечера. Он только немного странный. Надоедает всякими расспросами, кто что делает, где, как. Впрочем, мне тоже… так знаешь, досадно. Вчера была у одних знакомых, и там так перепились, дальше некуда. Помню только, что я в какой-то комнате на ковре развалилась… а потом меня… кажется, брали…
СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, что ты, что ты? Вот видишь, Ноночка, видишь, я тебе говорила, возьми себя в руки. Дойти до такого положения, чтобы развалиться и… брали! Кошмар!..
НОНА. Пустяки. А вот кто брал? Такая досада, вспомнить не могу… Ну а у тебя как?
СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, у меня скверно. Я так расстроена, так расстроена. Представь себе, у меня с моим ничего не выходит — я бессильна. Кажется, все испробовала. Заманила даже его к себе, делала совершенно все… Но я ему бантики на подвязках, а он мне о своих бочках…
НОНА. Каких бочках?
СУСАННА БОРИСОВНА. Ну, вот этих самых… Это кошмар…
НОНА. А ты пробовала быть с ним недоступной, издеваться над ним? Им это нравится.
СУСАННА БОРИСОВНА. Пробовала, тоже ничего. Возмутительно, он совершенно не замечает во мне женщины, для него я тоже товарищ, подумай…
НОНА. Что ж, тогда ты с ним по-товарищески.
СУСАННА БОРИСОВНА. По-товарищески? А действительно… Как я этого не подумала?
НОНА. Конечно. И если он говорит только о бочках, ты тоже… говори о бочках…
СУСАННА БОРИСОВНА. Но где с ним видеться? Как? Разве… Ноночка, я прошу, умоляю: устрой, пусть твой Казимир познакомится с ним, у партийцев это просто… а потом привозит его иногда к вам на дачу.
НОНА. Хорошо. Я устрою.
СУСАННА БОРИСОВНА. Ах, я не знаю, как тебя благодарить. Я так рада. И в это же время, знаешь, даже страшно. Кажется, это последнее, в этом все. Или гибель. Или я тоже устроюсь…
Перемена.
КАРТИНА ШЕСТАЯ
Справа терраса. Слева цветы и дощатый заборчик. В перспективе лес, луна. Оранжево-зеленый свет. На террасе СУСАННА БОРИСОВНА и НОНА.
СУСАННА БОРИСОВНА. А знаешь, Ноночка, я все книжные магазины исходила, многих спрашивала, и никто ничего не знает.
НОНА. О чем не знает?
СУСАННА БОРИСОВНА. Как о чем? Об ассенизационных бочках.
НОНА (удивленно). Что такое?
СУСАННА БОРИСОВНА. Или как это говорится… об ассенизационном деле. Ты же сама советовала мне разговаривать с ним о бочках. Но как я буду разговаривать, если я ничего о них не знаю. (Смотрит на часы.) Ай, яй, кошмар, они скоро будут, а я не готова. Как ты думаешь, Но-ночка, мне лучше всего в чем быть?
