И Вильгельм, во главе своих именитейших баронов и рыцарей, налетел, как ураган, на щиты и дротики саксов. Но Гарольд, находившийся перед тем в самых дальних рядах, в одно мгновение очутился в центре опасности.
По его приказанию весь первый ряд опустился на одно колено, держа перед собой щиты и направив дротики в грудь коням. В то же время второй ряд, схватив секиры обеими руками, наклонился вперед, чтобы рубить и разить. Стрелки же, находившиеся в середине треугольника, пустили густой залп стрел — и половина храбрых рыцарей свалились с коней.
Брюс зашатался в седле; секира отсекла правую руку д’Омаля, а Малье де Гравиль, сбитый с лошади, покатился к ногам Гарольда. Только Вильгельм, обладая невероятной силой, сумел пробиться до третьего ряда и всюду разносил смерть своей железной палицей, пока не почувствовал, что его конь зашатался. Он кинулся назад и, едва успел вырваться из тисков неприятеля, отскакав в сторону, как конь его, весь израненный, свалился на землю.
Рыцари тотчас окружили Вильгельма; человек двадцать баронов соскочили с лошадей, чтобы отдать их ему. Он схватил первого попавшегося под руку коня и, вскочив в седло, поскакал к своему войску.
В это время де Гравиль лежал у ног Гарольда: застежки его шлема лопнули от напряжения, и шлем свалился с головы. Король уже было хотел поразить его, но, взглянув на рыцаря, узнал в нем своего прежнего гостя.
Подняв руку, чтобы остановить своих ратников, Гарольд обратился к рыцарю:
— Встань и иди к своим: нам некогда брать пленных. Ты назвал меня неверным своему слову рыцарем, но как бы там ни было, я — сакс. Я помню, что ты был моим гостем и сражался рядом со мной, a потому дарю тебе жизнь. Иди!
Де Гравиль не сказал ни слова, но умные глаза его устремились на Гарольда с выражением глубокого уважения, смешанного с состраданием. Потом он встал и медленно пошел, ступая по трупам своих земляков.
— Стой! — крикнул Гарольд, обращаясь к стрелкам, направившим свои луки на рыцаря. — Стой! Этот человек отведал нашего хлеба-соли и оказал нам услугу. Он уже заплатил свою виру.
И ни один стрелок не пустил стрелы в норманна.
Между тем норманнская пехота, уже начавшая отступать, заметила падение Вильгельма, которого узнала по доспехам и лошади. С громким отчаянным криком: «Герцог убит!» воины повернули и пустились бежать в страшнейшем беспорядке.
Успех явно клонился на сторону саксов, и норманны потерпели бы полное поражение, если бы у Гарольда было достаточно конницы, чтобы воспользоваться критическим моментом, или если бы сам Вильгельм не удержал бегущих, отбросив шлем и открыв лицо, горевшее свирепым, безудержным гневом.
— Я еще жив! — угрожающе закричал он. — Смотрите мне в лицо, вы, вожди, которым я прощал все, кроме трусости! Я теперь страшнее для вас, чем все эти англосаксы, обреченные небом на казнь и на проклятие! Стыдитесь! И это вы — норманны? Я краснею за вас!
Упреками, бранью и угрозами, обещаниями и ударами герцог Вильгельм успел остановить бегущих, построить их в ряды и рассеять их панику. Затем он вернулся к своим отобранным рыцарям и стал следить за битвой.
Неожиданно его острые глаза разглядели проход, который саксонский передовой полк, преследуя бегущих, оставил без прикрытия. Вильгельм слегка призадумался, и вдруг лицо его заметно просияло.
Увидев де Гравиля, опять спокойно сидевшего на коне, он подозвал его и отрывисто произнес:
— Клянусь небом, мы уже думали, что ты переселился в вечность. Я рад, что ты жив и еще можешь сделаться английским графом. Поезжай к фиц Осборну и скажи ему от меня: «Смелость города берет…» Не медли ни минуты!
Де Гравиль поклонился и стрелой полетел выполнять повеление герцога.
— Ну, мои храбрые вожди, — сказал весело Вильгельм, застегивая шлем, — до сих пор шла закуска, а теперь пойдет пир… Сир де Танкарвиль! Передай по войску приказ: в атаку, на хоругвь!
Приказ вихрем пронесся по норманнским рядам. Раздался конский топот, и все рыцарство Вильгельма помчалось по равнине.
Гарольд угадал цель этого движения; он понял, что его присутствие нужнее близ укреплений, чем во главе передового полка. Остановив отряд, он поручил его Леофвайну и еще раз кратко, но убедительно повторил свое наставление ратникам: не расстраивать треугольника, в котором заключалась их сила против конницы, да и против численного превосходства противника. Затем он вскочил на коня и, проскакав с Гаконом через обширную равнину, принужден был сделать громадный объезд, чтобы попасть в тыл укреплений.
Проезжая близ усадьбы, он заметил в толпе множество женских платьев.
— Жены ждут возвращения мужей после победы, — откликнулся Гакон, проследив взгляд короля.
— Или будут искать мужей среди убитых, — ответил Гарольд. — Что ж, если и мы падем в бою, придет ли кто-нибудь искать нас в грудах трупов?
Он не успел договорить, как вдруг увидел женщину, сидевшую под одиноким терновым кустом невдалеке от окопов. Король пристально посмотрел на ее неподвижную, безмолвную фигуру, но лицо неизвестной было закрыто покрывалом.
— Бедняжка! — прошептал он. — Как знать, может, все ее счастье и жизнь зависят от исхода этой битвы… Дальше, дальше! — воскликнул он. — Сражение перемещается к укреплениям!
Услышав этот голос, женщина быстро встала и протянула к говорившему руки. Но саксонские вожди уже повернули и не могли, конечно, видеть этого движения, а топот лошадей и грозный гул сражения заглушили ее слабый, болезненный крик.
— Хотя бы один раз — но мне все-таки довелось услышать его голос! — прошептала она и опять села на землю под терновым кустом.
Тем временем Гарольд и Гакон въехали в укрепления и сошли с лошадей. Громкий клич: «Король! Король! За права отцов!» раздался вдруг в рядах и ободрил тыл войска, на который со всей силой напирали норманны.
Изгородь была уже сильно изрублена мечами норманнов, когда в самый разгар сражения подоспел Гарольд. С его появлением ход сечи изменился: из смельчаков, пробившихся внутрь, не вышел ни один; люди и лошади валились, доспехи разлетались под ударами секир. Наконец, Вильгельм был вынужден отойти с убеждением, что таких укреплений и с такими защитниками нельзя одолеть одной конницей.
Рыцари медленно спустились по косогору, а англичане, ободренные их отступлением, уже готовы были выйти из своих укреплений и пуститься в погоню, если бы их не удержал голос Гарольда. Пользуясь минутой отдыха, король велел заняться укреплением изгороди. Когда все было кончено, он обратился к Гакону и окружавшим танам.
— Мы еще можем выиграть это сражение… Нынче мой счастливый день — день, в который до сих пор все мои начинания всегда были удачны. Ведь сегодня день моего рождения!
