Читаем без скачивания Дела и ужасы Жени Осинкиной - Мариэтта Чудакова

Глава 54. «Перо мое вяло…»

Артем Сретенский больше недели назад подал заявление об отмене приговора Олегу Сумарокову и возобновлении производства по уголовному делу об убийстве в селе Оглухине — «ввиду вновь открывшихся обстоятельств». Оно было тут же на месте поддержано прокурором Сибирского округа. Прокурор Заровнятных более чем полно владел информацией об этих новых обстоятельствах.

Новое следствие проведено было — под его надзором — в рекордно короткий срок. И при этом очень грамотно, что заставило многих припомнить поговорку: «Можем, когда хотим!». Зафиксировали — по двум новым свидетельским показаниям — алиби осужденного. Затем — неверную экспертную оценку вещественных доказательств. И наконец — неопровержимые свидетельства вины в действиях трех новых лиц, подозреваемых в убийстве. Одной из них была несовершеннолетняя москвичка. Она была задержана, находилась в московском следственном изоляторе — как подозреваемая в совершении тяжкого преступления — и уже начала давать показания в присутствии своей классной руководительницы, находящейся в полном ошеломлении. Сретенский рассказывал, пожимая плечами, что отец подследственной отказался быть ее законным представителем, а мать не могла по своему почти невменяемому состоянию. И эту функцию взял на себя двоюродный брат матери, специально для этого приехавший из Краснодара.

А потом в Курганском областном суде было назначено новое судебное заседание. Туда должны были привезти из Потьмы Олега Сумарокова.

Обо всем этом только что узнали по мобильнику Том и Женя.

А в поселке Эликманар Чемальского района Республики Алтай события между тем развивались следующим образом.

Василий четко объяснил Александру Осинкину, что ему придется задержаться в Горно-Алтайске, пока не завершится первый хотя бы этап стадии дознания. Результатом должно быть обвинение двух задержанных в покушении на убийство. На вопрос Осинкина — да будут ли еще такие отморозки давать показания? — Василий только засмеялся:

— Будут! Еще как будут! Проситься будут в камеру! Приговора ждать как манны небесной!

И увидев некоторое недоумение, пояснил:

— Заказ-то они не выполнили! А небось аванс брали — и потратили. За эти дела в их кругах наказывают. И в колонии достать могут. Они теперь дрожать везде будут. В камере им сейчас в сто раз спокойней, чем на свободе. Если в несознанку пойдут — я им тут же говорю: «Отпускаю — вывожу за ворота без конвоя». Тут же опомнятся!

Осинкин уже сообщил своему американскому коллеге Флауэрсу — начав разговор, разумеется, с горячей ему благодарности, — что киллеры находятся под арестом. И тот обещал всячески способствовать следствию новой информацией — очень надеялся узнать имена заказчиков. Он брался также незамедлительно сообщить калифорнийскому нотариусу о самом существовании в России, а также о постоянном адресе той самой барышни, которая по завещанию Петра Андреевича Зайончковского является законной наследницей его состояния.

Сама Женя, узнав о всей подоплеке дела, пришла, разумеется, в полное изумление.

А отец пояснил ей ситуацию в духе семьи Осинкиных:

— Эти деньги, если действительно удастся их получить, сколько бы их ни было, будут принадлежать тебе лично. Ты будешь распоряжаться ими по собственному усмотрению. Мы с мамой будем рады быть твоими советчиками, консультантами — не более.

И Женя тут же сказала:

— Если правда появятся какие-то большие деньги, тогда ведь можно будет действительно что-то сделать — правда, пап? — для многих детей… Здесь, в Эликманаре, еще есть отделение детского туберкулезного санатория — для детей от году до семи… Им очень тесно в старых помещениях. А многие — из здешнего Дома ребенка. Родителей у них нет. Надо же их вылечить — пока маленькие, пока не заболели сильно… А у начальства местного денег на них нет. Они хотят не расширять санаторий, а сокращать, даже, говорят, вовсе закрыть. Если бы построить маленький хотя бы домик — для детей от году до трех!.. Леша и Саня говорили, что местные «афганцы» помогут…

— В России сегодня все возможно — и очень злое, и самое лучшее, — отвечал ей отец. — Очень много можно сделать хорошего — при наличии доброй воли, упорства и терпения. Никому не верь, что ничего не возможно. Но вообще-то — мне кажется, ты сможешь что-то сделать, помимо всего этого, и для себя лично. Не вижу в этом ничего дурного. Петр Андреевич, исходя из того, что я о нем знаю, несомненно, одобрил бы это.

— Тогда… Тогда, папа, я хотела бы куда-нибудь съездить…

— Не наездилась еще? — не удержался отец.

— В Америку… Или в Париж… — говорила Женя мечтательно. — Или во Флоренцию и Венецию… Увидеть мир… Но это — потом. Когда, папа, удастся здесь хоть что-то сделать. Пока я еще не заслужила такой красивой жизни.

Осинкин слушал, внутренне волнуясь. Какие перемены за такое недолгое время! Какие мысли, какие чувства… Если бы их слушал кто-то третий, нашел бы ее рассуждения выспренними. Но он знал свою девочку как никто. Он знал, что здесь нет ни капли наигрыша, неискренности, старания казаться лучше, чем ты есть. Просто стремительно взрослела душа. Юная телесная оболочка не поспевала за ней, да и ум, конечно, тоже.

— Да, циникам нашим не понять, — пробормотал Осинкин про себя.

Но Женя расслышала.

— Пап, я как раз давно тебя хотела спросить — а что такое циник?

В этот самый момент Тося, лежавшая все время разговора у ног Жени, вскочила сначала на все четыре лапы, а потом на две задние, а обе передние положила на плечи Александру Осинкину.

— Ого! — сказал Осинкин, которого сразу признавала любая собака, и потрепал Тосю за большое мягкое ухо. — Ну и велика же ты!

И Тося, недолго думая, лизнула его щеку своим теплым тряпочным языком.

— Но-но! — закричал Осинкин, отталкивая ее огромную морду. — Без этих глупостей!

— Признала, признала! — закричала Женя, хлопая в ладоши. — Признала хозяина!

— Это ты хочешь сказать, что мы ее в Москву берем? — спросил Осинкин, нарочито удивляясь.

— Папа! — укоризненно сказала Женя, чувствуя, что Тося уже защищена. — Она мне жизнь однажды спасла!

— Ох, дочка, — вздохнул Осинкин. — Что-то больно много посягательств на твою жизнь за не очень большой отрезок времени…

Но что такое «циник» Жене не удалось узнать и на этот раз, потому что в это время папа быстро набрал чей-то номер в своем мобильном телефоне и закричал бодро и весело:

— Маша, Машенька, где ты?.. Так, понятно. Здорова?.. Куда ехать, спрашиваешь? Выбирайся оттуда как-нибудь — и прямо в Москву! Только в Москву! Я дня через два-три прилечу! Где Женька, интересуешься? — папа подмигнул дочери. — Да вот она — тут, со мной рядом стоит!

И Женя стала рвать мобильник из папиных рук.

Но последовавший за этим разговор ее с мамой, наконец-то услышавшей голос живой дочери, мы читателю передавать не будем.

Как писал великий Гоголь — «Перо мое вяло, мертво, с тонким расщепом для этой картины!»

Он имел, разумеется, в виду оточенное и расщепленное у основания гусиное перо, каким писали в его время.

Мы, действительно, хоть и не пишем гусиным пером, не беремся описывать эту сцену. С одной стороны, как уже сказано, не имеем нужных для этого красок. С другой же стороны — жалеем нашего чувствительного читателя. И в то же время — не желаем слушать насмешек над слишком чувствительной сценой читателя вовсе бесчувственного.

Хотя ему браться за наше правдивое повествование мы бы и вовсе не советовали. Поскольку, хотя далеко не все наши герои — люди чувствительные, но большинство из них, несомненно, умеют чувствовать. И их чувства выходят далеко за границу острого желания выпить холодного пивка или сказать что-нибудь особенно мерзкое по поводу того, что самому тебе — недоступно. Как умение, например, танцевать в прославленном кордебалете Мариинского театра.

Глава 55. В путь, в путь!.

Начались сборы в дальнюю дорогу.

Шамиль полагал, что Ножева и Веселаго он должен либо доставить домой тем же способом, каким они прибыли сюда, либо посадить где-либо на удобный поезд. Но помимо их двоих, он приглашал в свою машину и Тома, и Петра Волховецкого, и кого угодно еще, уверяя, что у него в ней есть еще одно дополнительное место…

В результате интенсивных переговоров сложилась такая картинка: сейчас все едут на двух машинах в Горно-Алтайск. На машине вирусолога Лютого едут Осинкин, Осинкина, Василий и Леша, а с Шамилем — все остальные. Василий тут же сказал Леше:

— Хоть по дороге пообщаемся!

Отметим, что Никита Лютый как впал во время схватки у Черги в некоторый ступор, так из него до сих пор и не вышел — поскольку после внезапно увиденного им самого настоящего, хоть и короткого боя возник новый, ничуть не менее неожиданный для него пласт впечатлений.