вот это уж – не знаю. Не мне вас учить – вы же корреспондент!.
Корреспондент. Да… Однако задали вы мне задачу. (Решительно.) Ладно, что-нибудь совру! Хоть и не положено по штату, но раз просьба фронтовая – значит, и ложь святая!
Врач (выйдя из палатки). Вот, пожалуйста, письмо. Не затруднит?
Корреспондент. Ничего. (Хлопнув по полевой сумке.) Девятнадцатое. Одним больше, одним меньше…
Марков. Да, когда вернетесь, здесь нас не ищите, мы уже опять там будем. (Показывает рукой вдаль.)
Врач. Это еще как я скажу.
Капитан. Ничего, скажете!
Корреспондент. Ну, особенно не прощаюсь, поскольку на днях увидимся! (Выходит.)
Шуи отъезжающей машины.
Капитан. Правда, когда выпишете в часть, а?
Врач. Дней через пять. А куда вас выписывать? Вчера Зеленую сопку взяли, сегодня Песчаную. Дела к концу. Я уж вас прямо на курорт.
Капитан. Это как сказать. Время такое: тут к концу, в другом месте – к началу. Радио-то сегодня слушали? Тут на востоке одним самураям морду набьешь, глядишь – уже другие там, на западе, просятся.
Врач. Самураи?
Капитан. А, все они, в общем, – самураи! Всем им мы – как кость в глотке. Не верю я, доктор, в ваши курорты!
Гудок машины.
Врач. Кажется, раненых привезли. (Уходит в палатку.) Слышен голос: «Спирт! Полейте! Еще полейте!»
Капитан. А ты почему письма не написал?
Марков. А что писать? Нечего писать. Я и тоща долго думал – писать или нет. Только из-за того, что ТАСС о наших боях сообщение передал, – только потому и написал. Чтобы не тревожилась понапрасну. Хоть и отрезанный ломоть, а все-таки могла забеспокоиться по старой памяти. Как думаешь, могла?
Капитан. Не знаю. По мне, коли поругались – так вообще пустяки. А коли отрезано – так отрезано. Значит, нечего и думать.
Марков. Так-то так. Да ведь даже хлеб режут – крошки остаются.
Капитан. Вижу только, что здорово она тебя обидела!
Марков. Нет… А хотя – да. Под конец – обидела. Когда я уже уехал, телеграммку вдогонку в поезд прислала.
Капитан. Ну, и что там?
Марков. Ничего. Пожелание доброго пути.
Капитан. Что ж тут обидного?
Марков. Это не обидно. А вот что подписи две – ее и еще одна… Могла бы обойтись и без этого. Ну да ладно, бог с ней… Может, и сам я кое в чем виноват. На расстоянии, как говорят, вся картина виднее. А расстояние теперь более чем достаточное.
Капитан. Шесть тысяч триста.
Марков. Не в километрах дело. Много я, капитан, глупостей наделал в своей жизни. Скверный у меня характер.
Капитан. Да, уж характер у тебя неважный. Упрямый, как стенка! Такой характер – это ничего, если мост под огнем наводить, а в личной жизни такой характер – последнее дело.
Марков (усмехнувшись). И рад бы переменить, да уже некому попросить. Что имеем – не храним, вот что плохо! А что, потерявши, все-таки не плачем, – это, пожалуй, хорошо, а то бы вовсе скверные дела были! (После молчания вполголоса запевает. Напитан тихонько подтягивает ему.)
С порога дорога идет на восток,
На север уходит другая,
Собачья упряжка, последний свисток,
Но где ж ты, моя дорогая?
Тут нету ее, нас не любит она,
Что ж делать, не плакать же, братцы,
Махни мне платочком хоть ты, старина:
Так легче в дорогу собраться…
Темнота. Когда загорается свет, на сцене снова комната. Катя и Ваганов в прежних позах.
Катя (складывая письмо и пряча его в конверт). Пишет, что кругом степь, тишина; ни о чем не жалеет, и мне советует тоже не жалеть. Вот и все.
Ваганов. Видишь, я был прав, сколько раз я тебе говорил, что ты напрасно за него тревожишься.
Катя. Да. Только как-то уж все слишком подозрительно спокойно в этом письме. Недавно, помнишь, было сообщение, что наши и монголы сбили сорок японских самолетов. Значит, там большие бои. А в письме – все спокойно… Почтовый ящик семьсот тридцать два – это что, обратный адрес?
Ваганов. Должно быть.
Катя (разглядывая конверт). Боже, сколько же оно шло!
Ваганов (решительно). Я не сегодня получил его.
Катя. Что?
Ваганов. Да, я получил его уже давно, но все колебался, если хочешь, даже боялся отдавать его тебе.
Катя. Боялся? Чего ты боялся?
Ваганов. Всего, что напоминает тебе о нем. И, откровенно говоря, зная характер Алексея, я не ждал от него этого письма.
Катя. Зато я ждала.
Ваганов. Ждала! В этом – все несчастье! Ждала – потому отдал. Ты что думаешь, я сейчас в первый раз принес его тебе? Я каждый день приносил его сюда в кармане и каждый раз в последнюю минуту не решался отдать. Но сегодня я решил, что не уйду, пока не сделаю этого.
Катя. Лучше поздно, чем никогда!
Ваганов. Да, лучше. Думаешь, я не понимаю, что мне не делает чести то, что я задержал это письмо. Но ты сама в этом виновата.
Катя. Я?
Ваганов. Да, ты. Я стал из-за тебя трусом. Я всего боюсь. И этих воспоминаний, и этой комнаты! Я не знаю, что будет завтра. А я хочу это знать!
Катя. Ответь мне честно: неужели тебе важно только одно, чтобы я поскорей переехала к тебе?
Ваганов. Но ведь ты совсем рассталась с ним? Да или нет?
Катя. Да.
Ваганов. И он сам сделал все для того, чтобы это случилось!
Катя. Ода!
Ваганов. И теперь он сам думает, что ты ушла ко мне?
Катя. Думает.
Ваганов. Ну, хорошо. Он вернется. Что дальше?
Катя. Ничего. Мы разошлись.
Ваганов. Ты даже не уехала отсюда.
Катя. Ты же знаешь, что я ищу, куда переехать.
Ваганов. Тебе незачем искать!
Катя. Опять?
Ваганов. Да, опять. Я не могу больше так, не могу и не хочу!
Катя. Наверное, многие назвали бы меня сейчас просто глупой бабой, которая не знает, где ее счастье, и пожалели бы тебя. А меня осудили. И, может быть, были бы правы. Но и я, я – тоже права. Мы слишком долго прожили с ним вместе. Я хочу его забыть, совсем забыть, и не умею. А пока я помню, я хочу быть одна. Неужели это непонятно?
Ваганов. Почему непонятно? Понятно. Ты просто не любишь меня. Вот и все.
Катя. Не люблю? Помнишь день его отъезда, когда я сказала тебе, что останусь здесь, что я еще ничего не решила, а ты ответил, что
