за этот год, как к своему.
Ваганов нетерпеливо смотрит на часы.
А вам, между прочим, вчера икаться должно было. Тут Николай Семенович вчера один сидел, я зашла и почти весь вечер с ним о вас проспорила.
Ваганов (без особого интереса). Да?
Мария Петровна (с готовностью). Весь вечер. Он возмущался, что вы к Екатерине Алексеевне ходить продолжаете, что это не по-мужски, а я ему говорю: вот именно – самое и по-мужски! Кто хочет – тот добьется, кто ищет – тот всегда найдет! Так мужчина и должен. Мало ли что отказала! Женщина еще сто раз перерешить может. А вы сто, тысячу раз правы, что ходите: снова и снова любовь свою доказываете. Вы даже не знаете, как это на нас, женщин, действует!
Ваганов. Вы так думаете?
Мария Петровна. Я не думаю, я знаю.
Слышен звук открываемой входной двери. Мария Петровна встает, поправляя халат.
Вот, наверное, и Николай Семенович!
Входит Голубь.
Голубь. Здравствуйте, Марья Петровна. Здравствуйте, Андрей Сергеевич.
Ваганов. Здравствуйте.
Мария Петровна. Николай Семенович, вам не икалось?
Голубь. Да нет, все нормально протекало. Не икалось. А что?
Мария Петровна. Вас вспоминали. Наш вчерашний разговор с вами.
Голубь. А вот это напрасно. Разговор-то у нас был с вами, а не с кем-нибудь еще. А впрочем, с женщиной по секрету разговаривать – все равно что по радио.
Мария Петровна (заметив, что у Голубя оторвана на пиджаке пуговица). Николай Семенович, а где ваша пуговица?
Голубь. На данном отрезке времени – в кармане.
Мария Петровна. Давайте-ка мне ее.
Голубь. А может, не надо? Я, знаете ли, к полной независимости привык.
Мария Петровна (настойчиво). Давайте, давайте.
Голубь нехотя достает пуговицу. Мария Петровна, вынув из кармана халата коробочку с нитками и иголками, подходит к Голубю.
Голубь (воздев руки жестом человека, сдающегося в плен). Ох, чует мое сердце, в конце концов жените вы меня на себе!
Мария Петровна (пришивая пуговицу). Опять вы шутите, Николай Семенович!
Голубь. Какие уж тут шутки, я же знаю, что всегда с петель да с пуговиц начинается…
Мария Петровна (не без кокетства). А кончается?
Голубь. Кончается известно чем – петлей!
Звонок в передней.
Мария Петровна (кончив пришивать пуговицу, обрывает нитку). Слишком разных мы с вами на мир воззрений, Николай Семенович!
Голубь. Насчет на мир воззрений – это верно. А за пуговицу тем не менее благодарствую.
Мария Петровна (смотрит на часы). Ну вот, всегда так. Заказчица. Нет чтобы опоздать. Пропадаю я с этой работой, честное слово, и зачем мне она?!
Голубь. Как это так – зачем? Намедни шифоньер красного дерева купили? Вот вам и зачем! Глядишь – еще какой-нибудь буфет приглядите, и совсем комнату заставите, будете между шкафами змеей ползать. Вы бы их уж лучше один на другой ставили. Потолки высокие – влезут!
В передней снова звонят.
Мария Петровна. Вы смеетесь – а я люблю красивые вещи. Это моя страсть!
Третий нетерпеливый звонок в передней.
Проклятая работа. Ни сна, ни покоя. В кои-то веки захочешь о людьми поговорить… (Уходит.)
Голубь (проводив ее взглядом, добродушно). Добрая, в общем, баба, но глупая! Зачем живет – сама не знает. Еще шесть шкафов красного дерева купит – и помрет среди них, как в индийской гробнице. Кругом шкафы, посредине стол красного дерева, А на нем – гроб. Даже жалко, ей-богу!
Ваганов. Как вы думаете, Катя скоро придет?
Голубь. Наверное, скоро. (Неожиданно.) А зачем она вам, позвольте спросить?
Ваганов. Странный вопрос, Николай Семенович.
Голубь. Странный? Да нет, я ведь вас не про сейчас спрашиваю. Сейчас-то я понимаю, – повидать захотели. Я вообще спрашиваю: зачем она вам, зачем сюда ходите?
Ваганов. А уж это разрешите мне ей объяснить.
Голубь. А мне не хотите?
Ваганов. Нет, не хочу.
Голубь. А вот и напрасно, Андрей Сергеевич. Если я козлом иногда прыгаю, это так – от беспокойного характера, а ведь в сущности-то старый человек. Две войны воевал, Советскую власть ставил в таких местах, что вы и на карте не найдете. Друзей имел. И врагов иметь не боялся. Женщин встречал. Любил, страдал, сердце хоронил. В общем, кое-что видел на своем веку. И с вами, по-дружески, – ну не по-дружески, не друзья мы с вами, – а просто так, по-человечески поговорить бы хотел.
Ваганов (встревоженно). Что такое?
Голубь. Ишь как встрепенулись! Да нет, ничего особенного. Никаких новостей. Просто по-стариковски мораль вам прочесть хочу. Будете слушать или нет?
Ваганов. Говорите, я слушаю.
Голубь. Не понимаю вас, Андрей Сергеевич, извините старика. Раньше хоть с вашей точки зрения, но понимал, а теперь совсем не понимаю. Вот месяц назад, когда с письмом и вообще все это произошло…
Ваганов. Дело ваших рук…
Голубь. Не важно – чьих, важно, что истина выяснилась. Мне кажется, у вас тогда вполне достаточный разговор вышел с Катериной Алексеевной, чтобы не приходить сюда больше.
Ваганов. Если бы она считала так, сказала бы. Это ее и мое дело, а не ваше.
Голубь. Сказала! Не сказала! Вам что, непременно «убирайтесь вон» надо сказать, без этого не понимаете?
Ваганов. Николай Семенович, не пользуйтесь тем, что вы старый человек.
Голубь. А я еще не такой старый. Так что если претензии ко мне имеете – к вашим услугам. (Выжидающе помолчав.) Я-то ничем не пользуюсь, а вот вы действительно пользуетесь. Добротой ее, деликатностью, сердцем ее чересчур доверчивым – пользуетесь. Конечно, сказали, что погибнете, если видеть ее не будете! А она вот меня, по секрету вам сказать, переехать сюда упросила, потому что последнее время в тягость стали ей ваши визиты! И, по-моему, за прямоту не взыщите, раз такой оборот, лучше вовсе не ходить – коли ты мужчина!
Ваганов. Николай Семенович!
Голубь. Я людей люблю, Андрей Сергеевич, и не люблю смотреть, как человек себя унижает. Не делайте вы этого.
Ваганов. А вы думаете, я сто раз не говорил себе того, что вы мне сейчас сказали? Но вся история и с этим письмом, и с тем, что я кому-то где-то сказал, что она моя жена, – как ничтожно все это рядом с моим желанием заставить ее все забыть, увезти ее отсюда в другое место, даже в другой город, – чем дальше, тем лучше! Вот вы считаете, что я прирос к Москве, держусь за свой институт за свое положение. Да, держусь. Но я готов все оставить, взять и уехать, если она поедет со мной. На Москве свет клином не сошелся. И когда мы уедем, – какой мелочью
