даже вспомнить, как они использовали мою непростительную глупость, когда я проболтался об этом деле… Но разве я думал, что они настолько подлы?… Конечно, — продолжал Янчо после небольшой паузы, — для того, чтобы узнать их, мне нужно было узнать тебя, это ты открыла мне глаза. Когда я отошел от них, я ясно представил себе то, о чем ты мне часто говорила: «Нельзя останавливаться на полпути, человек должен быть или здесь, или там». И я решил, что буду здесь, с вами… Может быть, откровенно рассказав обо всем товарищу из области, я немного исправил свою ошибку, возместил тот ущерб, который причинил… И Гитта тоже, — вернулся он снова к той же теме, — одного с ними поля ягода. Это стало мне ясно прошлой ночью. Она легкомысленный, расчетливый и дурной человек. Однако… даже после этого она все еще у меня на уме… Видишь ли, вот и вчера вечером, после того, как Гитта обидела меня, она подошла ко мне и сказала: «У тебя плохое настроение, мальчик! Надеюсь, не из-за меня, не правда ли? Ты же меня изучил! Болтаю сама не знаю что!» Вот какой она человек!.. Теперь я даже не могу сказать, действительно ли она так же плоха и зла, как все они, или только… Ах! Трудно сказать. Я даже не знаю, как это вы умеете с такой уверенностью оценивать людей.
— Мы смотрим на то, — сказала Магда тихо, — каковы их поступки.
Янчо был удивлен простотой ее ответа и после короткого молчания сказал:
— Да, конечно… Пустая, никчемная жизнь… Бесполезный человек… И все это из-за общества, которое ее окружает! Но разве обязательно должно быть так? Ведь и ее жизнь могла быть такой же содержательной и красивой. Ее только нужно оторвать от них. Окружить другими людьми…
Не договорив фразы, он замолчал, потом смущенно и тихо продолжал:
— Вот я говорю все это, а ведь… я и не заметил того, как за каких-нибудь несколько недель меня самого испортило общество Гитты. Куда уж там было исправлять ее!.. Больше того, я даже радовался, когда… когда в угоду ей перестал встречаться с тобой. Я думал тогда, что все это из-за ревности, оттого, что она меня любит… Потом… в конце концов я сам чуть было не попал под их влияние… Но нет, у меня нет ничего общего с ними и не может быть! Ни одна нить не может меня связать с ними! Ни одна!
Плотно сжав губы, Магда слушала и все ускоряла шаг.
— Правда, это не простое дело, — сказал Янчо. — Это будет нелегко…
Он замолчал и взглянул на Магду. Девушка кивнула ему в знак согласия.
— Конечно, нелегко…
В этот момент они проходили мимо домика рыбака. Свет из окон упал на них. На какое-то мгновение Янчо задержал свой взгляд на умном, спокойном лице девушки. Какой силой и уверенностью дышало это красивое лицо! И он почувствовал, как это хорошо — быть с нею, иметь возможность все ей рассказать.
— Да, нелегко, — повторил он, — и… вот теперь снова, понимаешь, я как-то приблизился к вам, лучше узнал вас… Не просто быть честным человеком! А ведь я до сих пор считал, что… Но вы мне поможете, правда?… И потом, скажи, ты на меня не сердишься за то, что я так не по-мужски разнылся перед тобой, показал свою нерешительность?… Но ты еще увидишь, что я не такой, это только сейчас, когда все как-то сразу свалилось на мою голову. Ты поможешь мне, правда, чтобы и я тоже стал таким человеком, как вы, коммунисты…
«Да… Это будет нелегкой задачей», — подумала Магда, посмотрев на Янчо. Выражение беспомощности и какой-то напряженности делало его лицо почти смешным, и вместе с тем на нем было написано столько честных и добрых намерений, столько раскаяния, что Магда от души рассмеялась бы, если бы не боялась обидеть Янчо.
— Конечно, помогу, обязательно помогу! — сказала она наконец. — Только… разумеется, тебе тоже надо будет постараться…
И быстрыми, широкими шагами они направились домой.
Товарищ Мере обсудил с городским партийным руководством свое донесение в обком и собрался ехать на вокзал, спеша попасть на девятичасовой поезд. Но тут до него дошел слух, что рабочие с кирпичного к чему-то готовятся — кажется, собираются идти к зданию городской управы. Прибывший с завода молодой рабочий сообщил эту весть взволнованно и радостно. Так и отразились оба этих чувства на его лице.
Секретарь городского комитета партии взглянул на товарища Мере.
— Мне нужно торопиться на поезд, — сказал Мере. — Да, как это выразился тот «старый боец» с сомьими усами: глас народа — глас божий.
И они рассмеялись.
Веселье у Сирмаи затянулось. Вице-бургомистр даже не ложился спать; утром он принял ванну и побрился.
С сонным и позеленевшим лицом вошел Сирмаи в свой кабинет. Отовсюду поступали сообщения, что колонна рабочих движется по улице Ракоци к Главной площади. Впереди шествует группа из двадцати человек, sa нею — заводские рабочие, к которым присоединились жители окраины и крестьяне. Они идут и поют.
Многие несли красные знамена и транспаранты. На свет были извлечены и давнишние плакаты, такие, например, как «Землю, хлеб и свободу!», «Долой фашистов!». Здесь было и «Лицом к железной дороге!» и «Спекулянтов за решетку!». Многие плакаты призывали: «Зарабочее единство!». Несли также эмблему коммунистической партии и красную фигуру человека с молотом в руках.[33] А впереди колонны качался большой, еще не просохший транспарант, на котором было написано: «Да здравствует бургомистр Мартон Андришко!». Демонстранты пели «Смело, товарищи, в ногу», «Марш венгерских рабочих» и другие песни. Но поскольку путь был долог, а запас знакомых революционных песен иссяк, они затянули народную песню «Высока ты, высока ты, тополя верхушка…» Пели дружно, шагали уверенно, настроение у всех было приподнятое. Даже в переулках, прилегающих к улице, с улыбкой оглядывались прохожие, открывались окна, и многие жители подхватывали песню.
На Главной площади, перед городской управой, шествие остановилось, и толпа, следуя указаниям заводских дружинников, разбилась на группы. Первая группа, двадцать человек, прошла в здание управы. Среди этих двадцати был и слесарь с кирпичного завода товарищ Шанта, крепкий крупный мужчина. Он пел таким громким голосом, что окна, казалось, сами собою распахивались настежь. Шанта был умным, не без хитрецы, человеком, умел складно говорить на собраниях. Он состоял в социал-демократической партии, членом которой был и раньше, еще до 1945 года. Но в свое время Шанта несколько раз открыто схватывался с генеральным директором, после чего… Впрочем, он и прежде не считал
