Читаем без скачивания Многоярусный мир. Том 1. Сборник фантастических произведений - Филип Фармер

— Тебе не нужно заставлять его расти. Оно само отчаянно хочет расти. У тебя их тысячи. И с каждым часом на сотни больше.

— Боже мой!

— Эта мысль пришла мне в голову, когда доктор Рэтберн предложил операцию. В одно мгновение, подобно чуду. Если ты кого-нибудь любишь, — посмотрела она на спящего, — чудеса происходят. Надо лишь хотеть, чтобы они происходили. — Она посмотрела на него так пронзительно, что он отодвинулся назад в своем кресле.

— Я могу иметь все, стоит только захотеть — и все, что мне необходимо-хотя бы возможность. Нам лишь надо ее реализовать. Вот почему я отправилась к доку Веберу этим утром. Попросить его.

— Он сказал — невозможно.

— Сперва. Через полчаса или около того заявил, что вероятность один шанс к миллиарду или триллиону… но понимаешь, как только он это произнес, то тем самым подтвердил, что возможно!

— И что ты тогда сделала?

— Позволила ему попробовать.

— И значит, поэтому он уехал?

— Да.

— Ты сошла с ума, — он сказал это прежде, чем смог остановиться. Она, казалось, вовсе этому не возмутилась. Она сидела и хладнокровно ждала.

— Послушай, — сказал наконец Кеогх, — Вебер сказал, что эти деформированные — э-э, — создания были похож и на оплодотворенную яйцеклетку. Он никогда не говорил, что это именно так. Он мог бы сказать-что ж, я сделаю за него-что это не оплодотворенные яйцеклетки.

— Но он действительно сказал, что это так — так или иначе, некоторые из них, а в особенности те, что достигли легких — очень похожи. А как близко нужно тебе получить, прежде чем вообще бы нельзя различить?

— Этого не может быть. Просто не может.

— Вебер сказал то же самое. И я спросила, а пробовал ли он когда-нибудь?

— Ладно, ладно! Ничего не выйдет, но лишь для того, чтобы продолжить сей глупый спор, предположим, что ты получишь нечто и оно будет расти. Но нужно питание, должна поддерживаться определенная температура, какое-то количество кислоты или щелочи может убить его… Невозможно что-то такое разместить во дворе.

— Подобное сделано — у одной коровы взяты яйцеклетки и пересажены в другую и получены телята. В Австралии есть один человек, который предполагает выращивать племенной скот от слабых коров таким образом.

— Ты выполнила свое домашнее задание.

— О, еще не все. Доктор Кэррел из Нью-Джерси смог сохранить живую ткань цыпленка в течении пяти месяцев — и утвердил, что может и неограниченно — в питательном растворе, в термостате у себя в лаборатории. И она растет, Кеогх! Она так растет, что ему время от времени приходится срезать ее.

— Сумасшествие! Просто безумие. — пробурчал он. — И что ты думаешь получить, если один из этих монстров дойдет до срока?

— Мы доведем до срока тысячи, — спокойно сказала она. — И один из них будем — им.

Она неожиданно наклонилась вперед, и даже голос ее пресекся. На ее лице проступила какая-то неудержимость, то же и в голосе, и хотя он звучал по-прежнему тихо, это поколебало его:

— Его плоть, его скелет, его тело, будут выращены заново. Его волосы, Кеогх. Его отпечатки пальцев. Его-глаза. Его-его сущность!

— Я не могу… — Кеогх встряхнулся словно взмокшая спаниель, но ничего не изменилось, он по-прежнему был здесь, как и она, постель, спящий и эта ужасающая, невообразимо чудовищная, ошибочная идея.

И тогда она улыбнулась, протянула свою руку и дотронулась до него. Поразительно, но это была материнская улыбка, теплая и ласкающая, с материнской любовью, защищающим прикосновением, голос ее был полон любви.

— Кеогх, если не получиться, то не получится, несмотря на все, что мы сделаем. И тогда ты будешь прав, Я же думаю, что получится. Я этого хочу. Разве ты не хочешь того, чего я желаю?

Ему пришлось улыбнуться, и она улыбнулась в ответ.

— Ты просто молодой дьявол, — страстно выпалил он. — Заставляешь меня бегать туда-сюда. Почему ты хочешь, чтобы я возражал?

— Я — не хочу, — ответила она, — но если ты будешь мне возражать, то увидишь такие проблемы, что, никто кроме тебя даже и предугадать не сможет, и как только мы их обдумаем, то будем готовы, разве не ясно? Я буду бороться с тобой, Кеогх, — сказала она, переместив свою, странной светлой ауры, нежность в сторону спокойной, убежденной, неумолимой решимости, — я буду бороться с тобой, поднимать и тащить, покупать и продавать, и убивать, если придется, но я собираюсь вернуть его. И знаешь что, Кеогх?

— Что?

Она сделала жест, который заключил в себе его, комнату, замок, земли и все другие замки и земли, псевдонимы, корабли и поезда, заводы и банки, горы, поля и шахты, конторы и тысячи тысяч людей, все вместе взятое, бывшее Уайками:

— Я всегда знала, что все это есть, — произнесла она, — и поняла, что все принадлежит мне. Но иногда задумывалась, а для чего же это все. Теперь я знаю. Теперь — знаю.

Он чувствовал рот на своем рте и тяжесть на животе. Такое впечатление, словно его кости куда-то исчезли: тошнота, полная неподвижность, как будто тело стало куском расплывшегося при нагреве жира.

Рот на его рте, чей-то вес на его животе, глоток воздуха, такой желанный, но слишком теплый и влажный. Он отчаянно нуждался в нем, и ему показалось, что где-то внутри есть запас сил, чтобы собраться с ними в легких и попытаться отбросить его назад, но слабость так ужала предпринятое усилие, что все вылилось лишь в булькающий вздох.

И снова — рот в его рте и вес на животе, и еще один вздох. Он попытался повернуть свою голову, но кто-то держал его за нос. Он выдохнул такой необходимый, но неудовлетворительный воздух и вместо него слегка вдохнул сам. И сразу же закашлялся — воздух был слишком сочен, чист, слишком хорош. Он закашлялся, как и всякий после хорошего глотка крепкого ячменного виски, — свежий воздух жег легкие.

Он почувствовал как его голову и плечи приподняли и переместили, из чего сообразил, что лежал до этого плашмя спиной на камне, или чем-то подобном, плоском и совершенно твердом, а теперь уже на чем-то более мягком. Чудесный, свежий, обжигающий воздух поступал без перебоев, кашель стал слабее, пока наконец он не погрузился в нечто вроде сонного умиротворения. Лицо, склонилось над ним слишком близко, чтобы нормально его разглядеть, или же он не мог рассмотреть его, утратив саму возможность, но, тем не менее, беспокойство он не испытывал. И поэтому вяло уставился в это расплывающееся сияние лица, и непринужденно прислушиваясь к голосу…

…Голосу, что-то тихо мурлыкавшему без слов, успокаивающему почему-то в своей бессловесности, создающему новые ощущения восторга и удовольствия, чего не выразить никакими словами. И потом, все же были и слова, полупропетые, полупрошептанные, и он не смог их разобрать, не мог разобрать… и тогда… тогда ему послышалось: