— Какова бы ни была твоя идея, Гуннар, я с тобой, — сказал он и придал лицу бесстрастное выражение.
Полдюжины воинов заняли места в задней части флайера. Синби сел за пульт управления.
— Посадите машину на площади, — предложил Хейм. — А оттуда мы прогуляемся пешком.
— Странные у вас привычки, — высоким голосом пропел Синби. — Мы считали, что провели полное исследование и поняли вас, думали, что вы с вашими слабостями и недальновидностью у нас в руках, но тут появился «Лис». А теперь…
— Ваша проблема, сэр, состоит в том, что элероны любого конкретного класса, за исключением, разумеется, вашего, стереотипны, — сказал Вадаж. — А каждый человек — это сам себе закон.
Синби ничего ему не ответил. Флайер взлетел. Несколькими минутами позже он приземлился. Пассажиры вышли из машины.
Под огромным небом висела жуткая тишина. Опавшие листья покрывали тротуары, заполнили сухой фонтан, где по-прежнему стояла скульптура Ламонтэня. Потрепанные непогодой рыночные палатки, опрокинутые столы и стулья уличных кафе, порванные маленькие зонтики, некогда такие веселые. Только собор возвышался все так же твердо и непоколебимо. Синби двинулся к нему.
— Нет, — сказал Хейм. — Давайте зайдем туда в последнюю очередь.
Он пошел по направлению к реке. Под ногами шуршали листья и мусор, шаги эхом отзывались от стен пустых домов.
— Разве вы не видите, что здесь не так? — спросил он. — Здесь жили люди.
— Теперь они отсюда изгнаны, — ответил Синби. — Пустой город наводит ужас на меня, алерона. И все же, Гуннар Хейм, этот город подобен… бабочке-однодневке. Неужели вашу неуемную ярость вызвало лишь то, что людям пришлось покинуть место, на котором они не прожили еще и столетия?
— Со временем город бы расстроился, — сказал Вадаж.
Лицо Синби исказилось так, что стало безобразным.
На тротуаре лежала небольшая кучка костей. Хейм указал на нее со словами:
— Это была чья-то домашняя собака. Она повсюду следовала за своими божествами, и ждала их, а однажды, не найдя нигде, умерла с голоду. Ваших рук дело.
— А вы питаетесь плотью, — отпарировал Синби.
В одном из домов тоскливо скрипела распахнутая дверь, качаясь на ветру, который дул от воды. Сквозь дверной проем можно было разглядеть большую часть внутренней обстановки, покрытой пылью и попорченной дождем. У порога валялись остатки тряпичной куклы. Хейм вдруг почувствовал, как к глазам подступили слезы.
Синби прикоснулся к его руке.
— Надеюсь, это вы мне не станете предъявлять как свидетельство нашей кровожадности, — сказал он.
Хейм продолжал идти вперед гигантскими шагами.
Вдали уже показалась набережная Эспранада. За ее узорчатой оградой устремлялись к гавани воды Карсака, широкие и ворчливые. Солнечный свет так ослепительно сверкал на их поверхности, что казалось, будто звук медной трубы воплотился в нечто зримое и осязаемое.
«Пора», — подумал Хейм. Кровь бешено застучала в его висках.
— Один из наших поэтов так сказал о том, что я имею в виду, — проговорил он медленно и продолжал по-немецки:
— Когда мы выйдем на берег реки и увидим справа от себя мост, тогда прыгаем вниз и плывем к нему.
Он не отважился взглянуть на Вадажа, чтобы увидеть, как тот прореагировал на его слова. Как во сне услышал он вопрос Синби, в голосе которого звучало некоторое смущение:
— Что означают эти слова?
Вадаж ответил абсолютно бесстрастно:
— Человек, достойный звания человека, никогда не теряет веры в себя, если только в нем не умерла человечность.
«Молодец!» — мысленно похвалил его Хейм. Но в основном все его внимание было сейчас сосредоточено на ружьях, нацеленных ему в спину.
Они пошли по набережной в западном направлении.
— И все же, я не совсем понял, — прозвучала трель Синби, — элероны тоже не лишены чувства гордости и достоинства. Так в чем же разница?
Хейм почувствовал, что больше медлить нельзя. Момент, казалось, был довольно подходящий, во всяком случае, если попытка будет неудачной, все завершится вечной тьмой и концом страха.
Он остановился и облокотился на ограду.
— Разница, — сказал он, — объясняется в другом изречении того же поэта. — Он снова сказал по-немецки: — Я сейчас столкну этого типа в воду. После того прыгаем оба вниз.
Затем добавил алерону, переходя вновь на язык, понятный ему:
— Это… э… это трудно перевести. Но взгляните вниз, туда.
Вадаж присоединился к ним. Губы его тронула едва заметная улыбка, но он мрачно объявил:
— Стихотворение основано на высказывании из Гераклита: «Дважды в одной реке не искупаешься».
— Об этом я читал, — Синби пожал плечами. — Столь ужасные мысли встречались довольно редко.
— Видите? — Хейм положил на плечо алерона руку и легонько подтолкнул его вперед, так что Синби теперь тоже стоял, перегнувшись через ограду. Текучая поверхность приковала к себе его взгляд, гипнотизируя.
— Вот там один из основных человеческих символов, — сказал Хейм. — Река, связанная с морем, сможет затопить огромные площади суши, если эту реку запрудить. Движение, сила, судьба, само время.
— На Алероне нам это неведомо, — прошептал Синби. — В нашем мире есть одни только голые скалы.
Хейм сомкнул пальцы на его шее, а другой рукой оперся об ограду. Одно движение плечом — и, опрокинувшись через ограду, они вместе упали в реку.
Глава 8
Тяжелые ботинки тащили его вниз. Отпустив алерона, Хейм перекувыркнулся и вцепился ногтями в их застежки. Свет из зеленого стал коричневым, а затем и вовсе исчез. Вода, холодная и тяжелая, била и переворачивала его снова и снова. Долой один… теперь второй… отчаянно отталкиваясь руками и ногами, он устремился вверх. Легкие, казалось, готовы были разорваться. Преодолевая сопротивление воды, Хейм понемногу выпустил воздух через рот. Сознание начало затуманиваться.
— Ну, — подумал он. — Теперь либо дыхание, либо огненный луч.
Слегка высунув лицо из воды таким образом, чтобы только успеть набрать в легкие воздуха, Хейм краем глаза увидел набережную и снова ушел под воду.
Еще трижды он повторял этот маневр, прежде чем решить, что теперь он отплыл уже достаточно далеко, чтобы можно было рискнуть и посмотреть, где Вадаж. Стряхнув воду с волос и протерев глаза, Хейм поплыл австралийским кролем. Над одетыми в подкрашенный бетон берегами реки высились деревья, сквозь золотисто-зеленую листву которых просвечивали солнечные лучи. Иногда в поле зрения появлялись коньки крыш, но в основном над кронами деревьев сияло лишь бесконечное синее небо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
