— Ваше Величество, ну зачем же резать бедных гусей? Перья из них мы можем получить куда более мирным путём. Их просто надо выдернуть из крыльев и хвостов, — раздался насмешливый голос ГРАФИНИ за моей спиной.
Я оглянулся и нарочито громко издал возглас изумления и восхищения. Собственно, притворяться мне и не имело большого смысла. Девушка действительно выглядела великолепно в костюме амазонки. Ах, — эти глазки, ах, — эти чудесные волосы, ах, — эти талия и ножки, ах, — эта соблазнительная крепкая попка, ах, — эта полная высокая грудь!!! Да, какая, однако, прелесть! Ну, за какие, интересно, заслуги послана мне Богом эта необыкновенная красавица!? Чудо моё, радость моя!
Перед отъездом следовало что-то сказать для истории. Этого явно ожидали от меня и ГРАФИНЯ и ПОЭТ, который уже сжимал в руке перо и лист бумаги. Я некоторое время помолчал, ещё раз обдумывая только что принятое мною решение, нахмурился, некоторое время задумчиво созерцал величественные горы, белоснежные шапки снега на них и бездонное голубое небо над ними, а потом глубокомысленно изрёк:
— К сожалению, — лишь в конце пути мы чаще всего узнаём, с чего его надо было начинать… Кстати, снова зовите меня ПУТНИКОМ. Вперёд и только вперёд!
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Опавшие листья,Струясь по течению, пристанутВозле тесного устья.Там, должно быть, вздымаются волныГлубокого алого цвета.
Двигались мы быстро, периодически меняя лошадей. Останавливались лишь для того, чтобы накормить их, дать им отдохнуть и поспать. Сами мы и ели и спали в основном в карете, но с удовольствием пользовались короткими привалами для того, чтобы перекусить на траве, размять ноги, просто вытянуться во весь рост на земле, полежать, посмотреть в звёздное небо, так как останавливались на отдых только ночью.
Погода стояла изумительная. Небо было чистым и высоким, дул тёплый и нежный ветер. Горы, слегка подёрнутые лёгкой, полупрозрачной дымкой, сурово и величественно высились слева от нас. Степь являла миру все возможные и невозможные краски прекрасной южной осени.
В пути мы развлекались, как могли: разговаривали, дискутировали, ПОЭТ читал стихи, ГРАФИНЯ цитировала отрывки из «Трактата о Душе», ШЕВАЛЬЕ и СОТНИК рассказывали о своих подвигах на турнирах. Я в основном молча слушал их всех, изредка что-то говорил, иногда спорил, чаще всего просто думал. Какое-то скорбное бесчувствие, какая-то необъяснимая пассивность, заторможенность, безнадёжность и печаль всё больше и больше овладевали мною. Зачем нужны слова, эмоции, стремления, желания и действия, если всё это, в принципе, конечно и бессмысленно!? Даже бессмертие — всего лишь иллюзия, увы, увы… Какова моя судьба, верно ли я понимаю своё предназначение, в правильном ли направлении двигаюсь? Что же на самом деле я собой представляю, кто я такой? Мысли, мысли, бесконечные, грустные и тяжёлые мысли… Надо было как-то отвлекаться от них.
Во время каждого из привалов я уходил подальше от лагеря и пытался овладеть таинственными и несомненно могучими силами, скрытыми в ПОСОХЕ. Он охотно вступал со мною в контакт, если так можно выразиться в отношении неодушевлённого предмета. Я прижимался лбом к его гладкому и холодному древу, успокаивался, предельно концентрировался, потом направлял свои мысли в виде желаний внутрь него. ПОСОХ нагревался, то сильно, то слабо, иногда начинал слегка вибрировать.
Возможности у него были самые разнообразные и могучие, некоторые из них мне уже вполне доступные, но, увы, пока лишь на микро уровне. Основная часть этих самых возможностей таилась за семью холодными сургучовыми печатями, которые я, скорее всего, никогда не смогу вскрыть. А может быть и смогу. Со временем… А пока я был подобен неуклюжей черепахе, ползал вокруг ПОСОХА, как около огромной кучи свежего зелёного салата, откусывал от неё несколько листиков и был несказанно рад этому. Какое печальное и смешное зрелище! Ну что же, — черепаха, так черепаха! Не самое худшее из существ на этом свете! Скоро сожру я салат целиком! Дайте время!
ПОСОХ, тем не менее, творил самые разнообразные чудеса. Он то придавал мне бешеное ускорение, вселяя в меня дьявольские силы, то каким-то образом сгущал и искривлял окружающее пространство, а то и просто растворял его. Однажды я добился того, что оно как бы потеряло свою первозданную и привычную сущность, исчезло и превратилось в какую-то странную, серую, мутную, неопределённую, слегка вязкую субстанцию. Я парил в ней в абсолютной тишине. Не раздавалось ни одного звука, не ощущалось ни какого запаха. Я легко дышал полной грудью, в голове царила звенящая пустота, и в какой-то момент я начал как бы растворяться в этом непонятном мире, по кусочкам и частицам теряя самого себя. Я перестал ощущать тело. Оно сначала распалось на миллиарды атомов, каждый из которых, несмотря на это, сохранил мою индивидуальность, а потом они, или я, превратились в нечто совсем иное, нематериальное, неосязаемое, но очень могучее и всё объемлющее. Я незаметно становился частью Вселенной, пропитав её всю своей мистической и метафизической сутью. Я пронзал её невероятно стремительно, восторженно и мощно, с лёгкостью преодолевая огромные пространства и познавая иные, загадочные, необычные и странные миры.
В какой-то момент времени я постепенно, почти не понимая этого, вдруг стал терять разум, свою природную сущность, индивидуальность. Мой мозг словно разбух до невиданных и чудовищных размеров, начал заполнять и переполнять Вселенную. Я как бы влился в неё и перемешался с ней, как один из компонентов в каком-то очень сложном и причудливом коктейле. Я перешёл на совсем иной уровень существования, который невозможно было описать словами. Я легко, сладко и свободно парил во всепоглощающей, убаюкивающей и томной пустоте, не понимая, как мог до этого жить на бренной и суетной земле. Мой мозг подчинил себе пространство и время, — эти две первородные и вечные ипостаси. Я стал с ними одним целым, окунулся и растворился в них и начал понимать что-то очень важное, невероятное и до селе неизведанное!
Но вдруг именно в этот момент тайная и могучая сила позвала меня обратно, словно я случайно или преждевременно переступил какую-то черту, разделяющую два совершенно разных мира, абсолютно чуждых друг другу, но, тем не менее, тесно взаимосвязанных между собой. Чудовищным напряжением воли, которая в виде крошечного остатка, частицы меня, прежнего, всё-таки существовала в этом новом и странном состоянии, я заставил себя напрячься, сосредоточиться и, прилагая неимоверные усилия, вернулся обратно в степь, пропитанную таинственными ночными ароматами Второго Острова.
