степени, что и более очевидной хип-хоп-генеалогии. Но это еще и очередной признак навязчивой, почти патологической природы его творчества; подобно образу
«киндер-шлюхи» Кортни Лав, трансвестизм Трики заявляет: «здесь что-то не так». Тем более что переодевание для него — не маркетинговый трюк и не шутовство, а то, чем он занимался еще пятнадцатилетним пацаном, когда слонялся по улицам со своей рафнек-братвой в бристольском гетто Ноул-Уэст.
«Все мои друзья и так считали меня сумасшедшим, — говорит он. — Не знаю, правда, что думала бабушка — она слова не говорила, даже когда я выходил из дома в платье. Мне очень повезло, меня окружали друзья, которые говорили: „Он чокнутый, оставьте его в покое...“»
Хотя в его большой семье было полно «суровых мужиков», воспитывали Трики женщины. Его мать умерла, когда ему было всего четыре года, и Трики растила бабушка; она была убеждена, что он — реинкарнация его покойной матери, и наводила на ребенка жуть, часами пристально вглядываясь в него. Существует теория, согласно которой экстравагантность в одежде и женственность «денди» представляют собой форму символической верности матери — извращенную попытку занять ее подчиненное положение в патриархальном укладе. В случае Трики это могло быть как данью памяти матери, которую он почти не знал, так и способом объявить себя чужаком даже среди банды би-боев-аутсайдеров, с которыми он тусовался и которые были его суррогатной семьей.
Can’t Get No Satisfaction
«Ты спрашиваешь: „Что это такое?“ / Занимайся своим делом!» — так Трики дразнит слушателя, пройдя две трети «Maxinquaye». На самом деле он тычет вас носом в недоумение, вызванное странными отношениями, описанными в «Suffocated Love», но эта строчка вполне могла бы послужить девизом всего альбома — декларацией злого умысла. В расовом, стилистическом, сексуальном плане Трики — парень на редкость неуловимый. «Maxinquaye» — это не поддающийся классификации гибрид клубной музыки и музыки для спальни, черного и белого, рэпа и мелодии, песни и атмосферного саунда, сэмплоделических текстур и живых инструментов. Он затягивает вас в полисексуальное, трансжанровое, разношерстное ментальное пространство внутри черепной коробки Трики. Как он дошел до такого состояния? Все дело в стыке наркотиков и технологий — стирающем границы, способствующем связям, но в то же время разрушающем стабильную идентичность и позволяющем «оно» выйти поиграть.
На протяжении всего «Maxinquaye» слова Трики звучат так же размазанно и неразборчиво, как и его звуковые текстуры. Большую часть альбома он прячется за спиной своей возлюбленной Мартины, либо уступая ей место под софитами, либо буквально преследуя ее голос тенью, затаившись в глубине микса и повторяя слова невнятным бормотанием, слегка рассинхронно. Когда же он все-таки выходит на передний план, Трики говорит раздвоенным языком, уходит от темы, ускользает от определений.
Всасывать или быть всосанным: в «Maxinquaye» всё завязано на ненасытной, оральной потребности, на том, как далеко готовы зайти люди, чтобы заполнить эту пустоту. Двустишие вроде «мой мозг мыслит подобно бомбе / берегись нашего аппетита» кажется свидетельством безграничной жажды, которая легко может перерасти в насилие, — так же как в середине «Suffocated Love» Трики резко бросает от похотливых грез к коронной фразе Cypress Hill: «я мог бы просто убить человека». Впрочем, по большей части Трики направляет свою ярость на самого себя. «Ponderosa» — мрачная история об алкоголе и бесовской травке, о зависимости как о спуске по «различным уровням дьявольской компании». Под лязгающую, шатающуюся перкуссию, вызывающую в памяти «Swordfish Trombones» Тома Уэйтса, Мартина напевает черноюморную игру слов: «underneath the weeping willow, lies a weeping wino» («под плакучей ивой лежит плачущий алкаш»), пока Трики на заднем плане издает укуренное ворчание и мутные выдохи.
По словам Трики, «Ponderosa» и другие песни из «Maxinquaye», вроде «Strugglin’», основаны на реальной депрессии, «но не из-за того, что с тобой случилось что-то ужасное — а ведь именно в этом большинство людей видят причину депрессии. Легко впасть в депрессию, если у тебя нет работы, нет увлечения, если ты не заставляешь свои мозги шевелиться. После работы над «Blue Lines» мне на банковский счет капала зарплата, но на самом деле я не работал. Massive платили мне, так что деньги у меня были, и это было хуже всего, потому что позволяло мне покупать траву и выпивку. Всё, что я делал, — это курил, пил, слонялся по городу, убивал время в барах. И ходил по клубам со среды по воскресенье». Этот двухлетний марафон загулов по выходным чуть не свел Трики с ума. После вечеринки, совершенно опустошенный, он размышлял о впустую растраченной жизни, пока в его искаженной травкой паранойе всё это убитое время не принимало гротескный образ призрака. Он видел демонов в своей гостиной. Из этой пустоши в конце концов явился темный маг, звуковой чародей, вызывающий к жизни параноидальные ландшафты «Maxinquaye».
Как и у рэперов хорроркора с Восточного побережья, притупленная травкой тревога Трики отрывается от конкретных причин и разрастается до масштабов космического, милленаристского страха. Отсюда — «Hell Is Round the Corner», где зацикленное великолепие оркестровки Айзека Хейза выпотрошено вокальным сэмплом, замедленным до томительных 16 оборотов в минуту, — невероятно иссиня-черным басом-профундо. И отсюда же — «Aftermath», которая кроет мрачное видение Gravediggaz тем, что сам Трики назвал попыткой «посмотреть на мир глазами мертвеца». Вращаясь вокруг болезненного мерцания вау-вау-гитары и призрачной флейты, постапокалиптическая панорама Трики отсылает к сиротливому дрейфу песни «Papa Was a Rolling Stone» группы The Temptations.
В то время как «Aftermath», кажется, находит безмятежную, призрачную красоту в обезлюдевшем, опустошенном городском пейзаже, «Strugglin’» звучит мрачнее, потому что отказывается от соблазна энтропии и не желает поддаваться тяге к смерти. В плане звука «Strugglin’» напоминает Public Enemy, если бы те каким-то образом упустили из рук «черную сталь» своей идеологии и опустились на самое дно. Ее прерывистый, спотыкающийся бит — чьи сэмплированные компоненты включают скрип двери и леденящий душу щелчок обоймы, вставляемой в пистолет, — делает «Strugglin’» самым дезориентирующим треком на этом бескомпромиссно экспериментальном альбоме. Но больше всего тревожат слова Трики — признание в том, что его преследуют «мистические тени, лишенные всякого смысла», — и его голос, такой же усталый и изношенный, как у Слая Стоуна в «Thank You for Talking to Me, Africa». «Меня называют сумасшедшим, но я считаю себя более нормальным, чем большинство», — хмыкает он в конце, а затем исходит безрадостным хриплым смехом.
Мудрость даба
Хотя на пластинке нет ничего буквально «дабового» — ни тяжелого эха, ни регги-баса, — очевидно, что влияние даба пронизывает «Maxinquaye». То, как работает Трики
