листья, а внизу — древние узловатые корни, уходящие в грязь и древнюю темноту, вниз, вниз, мимо скелетов и крови, давным-давно ставшей землей.
Любил ли он кого-нибудь? У него были сотни женщин. Возможно, тысячи. Но он потерял интерес к плотской любви очень, очень давно — его разум просто перестал воспринимать сигналы, которые посылало ему тело. К тому же его кожа-броня превращала самые нежные женские прикосновения в… ничто.
Его создали как идеальное орудие для убийства. И за все эти годы он ни разу не оспорил не им вынесенный приговор. Почему? Ответ лежал на поверхности: он, Асад, был нужен всем вокруг именно как инструмент уничтожения особо опасных противников. О да, возможно, в нем было еще что-то, на что пытались указать пальцем Наджиб и Мерлин. Но Наджиб давно умер — счастливый и пьяный он помер от разрыва сердца во время оргии с тремя прелестными девицами. Ему было девяносто три. А Мерлин… Где он, Мерлин? Возможно, даже жив — такие не умирают просто так. А, быть может, уже и пыли не найти, в которую превратились его кости.
А с другой стороны: пытался ли он когда-нибудь стать кем-то другим? А мог ли? Лучше всего он умел убивать колдунов. Даже его детская мечта — самому стать колдуном усохла, скукожилась и умерла: сейчас Асад мог нанять себе в личное пользование хоть десяток колдунов; он хорошо знал пределы их возможностей и давно не питал никаких иллюзий по поводу «невероятной силы».
Невероятная сила, однако, существовала.
— Может, пришла пора загадать желание?
Голос джинна был исполнен грусти. Асаду даже показалось, что Другой проглотил слезы, но это, конечно, было просто игрой воображения.
— Я не знаю, чего мне загадать, джинн. Я не знаю, чего я хочу.
— Столько времени прошло…
— Ты думаешь, я не знаю? — Асад горько усмехнулся. — Ты же знаешь, что сделали с моим мозгом. Каждую минуту, каждую чертову секунду — я помню абсолютно все.
— Вообще-то я тоже, — прошелестел рядом бесплотный голос. — Когда меня вызывают из печати, я вынужден сопровождать своего хозяина везде и всюду. Как выяснилось, иногда это бывает тяжело. Так долго… так долго меня не держал на этом поводке еще никто.
— Ты ненавидишь меня?
— Я не умею ненавидеть. Даже не вполне понимаю, что это означает. Но мне тяжело, да.
— А чего пожелал бы ты сам, будь у тебя такая возможность?
— Я уже говорил. Разбить свою печать, освободиться, вернуться домой. Моей силы на это вполне хватит. Но я не могу чего-то желать для себя. И не питаю ложных надежд. Люди чересчур трясутся над своими желаниями. Они думают, что с моей помощью могут изменить свою жизнь.
— А это не так?
— Нет. И у тебя это не получилось. Ты просто продлил себя в будущее. Это не самое худшее желание, но и далеко не самое оригинальное.
— Скройся с глаз моих, — выдохнул Асад, сжимая кулаки.
Джинн исчез — Асад это почувствовал. Юноша-старик сунул руки в карманы и поднял глаза.
Он сразу же понял, куда привели его ноги: это был китайский квартал на самой окраине Столицы. Покатые крыши, маленькие магазинчики, за витринами которых таинственно мерцали огоньки свечей, повозки с тентами-гармошками (с повозок продавали необычно и остро пахнувшую еду), наперсточники, предсказатели судеб в цветастых халатах, проститутки с равнодушными раскосыми глазами, тощие собаки, роющиеся в мусоре, и, конечно же, неизменные опиумные курильни.
Он уже был здесь, и чем дальше, тем чаще сюда приходил. Асад постучал в одну из дверей над которой тускло мерцал зеленый фонарь, дверь открылась и из темноты ему в лицо пахнуло горячим воздухом, благовониями и воспоминаниями. Девушка с длинными черными волосами (сперва Асаду показалось, что на ней кимоно, но «кимоно» оказалось просто длинным полосатым халатом) равнодушно улыбнулась ему, взяла за руку и провела по узкому коридору в один из «приватных залов» — маленькую комнатку с кучей подушек на полу и широким топчаном.
Он принял из рук девушки тонкую трубку, затянулся и повалился на подушки, чувствуя, как от кончиков пальцев к солнечному сплетению потянулись щекочущие лучики невидимого тепла.
Все очень просто, джинн: я хочу быть счастливым. Это настолько просто, что даже ты не можешь мне помочь. Тебе нужно конкретное желание. Но беда в том, что мне оно тоже нужно. У меня осталось последнее, и это как последний патрон в стволе: проще выпустить его себе в голову.
Тысячи дверей, тысячи возможностей; ты можешь открыть любую, но после этого все остальные окажутся закрытыми. Можно ли представить себе более изысканную пытку?
И что самое паскудное, так это постоянное чувство, что решение — вот оно, что нужно лишь небольшое умственное усилие, и я все пойму, что То Самое Желание есть, оно существует, и это просто я такой дремучий идиот, что не вижу его, не вижу очевидного решения.
Знаешь, чего я хочу на самом деле? Стереть из памяти тот момент, когда я нашел печать в старой книге, забыть о самой возможности выбора, потому что это — страшное, непомерное бремя… но в какой момент чудо стало для меня инструментом пытки? Может быть, дело вовсе и не в чуде? Нет, нет, не в чуде, конечно…
А, может быть, в этом все и дело? Вернуться в прошлое, начать все сначала, прожить жизнь иначе… но как — «иначе»?? Я не умею иначе; это только дурак может думать, что вот, мол, вернусь в прошлое с тем багажом знаний, что имею сейчас, и ка-а-а-а-ак проживу все заново как надо! Не проживешь, балбес, не проживешь, потому что от себя ты никуда не убежишь, себя ты не изменишь никак, вот в чем фокус…
Аллауд-Дин прожил со своей любимой женщиной новую жизнь, жизнь простого счастливого парня, но это лишь потому, что он всегда им был. Он просто стал самим собой, а кем стать мне?
Деньги у меня есть, власти я не хочу, с любовью у меня не сложилось. И теперь я хочу понять, чего я хочу. Звучит как желание.
Вот что нужно было загадывать в самом начале.
Или… сделать так, чтобы ничего больше не хотеть?
Бред. Отсутствие желаний — смерть. Но их наличие — мука. Кто, кто так сделал?! И как это изменить? Мерлина бы сюда… Он бы что-нибудь придумал… Может, пожелать стать самым умным человеком в мире? А что если тогда я пойму, что решения у этой задачи нет? К черту. Все к черту.
Асад сделал еще одну затяжку и провалился
