— Хорошо, Маэстро Джекин.
— Спасибо.
— Увидимся через несколько часов, — сказал Миляга и с этими словами сконцентрировался на возвращении.
На этот раз ни сентиментальные воспоминания, ни какие-либо иные посторонние мысли не сбили его с курса, и со скоростью мысли он полетел назад — над Изорддеррексом, вдоль Постного Пути, над Колыбелью и погруженными во мрак высотами Джокалайлау, — пролетел над холмом Липпер Байак и Паташокой (в ворота которой ему еще предстояло войти) и в конце концов вернулся в Пятый Доминион, в дом на Гамут-стрит.
За окном был день, а в дверях стоял Клем, терпеливо дожидаясь возвращения Маэстро. Заметив первые признаки жизни на лице Миляги, он тут же заговорил, словно сообщение его не терпело и секундного отлагательства.
— Понедельник вернулся, — сказал он.
Миляга потянулся и зевнул. Шея и поясница побаливали, а мочевой пузырь был готов разорваться, но кишечник, вопреки мрачным предсказаниям Тика Ро, сохранил свое содержимое при себе.
— Хорошо, — сказал он. Поднявшись, он проковылял к каминной полке и, ухватившись за нее, принялся разминать онемевшие ноги. — Он привез камни?
— Да, привез. Но он вернулся один, без Юдит.
— Куда она, черт возьми, подевалась?
— Мне он не говорит. Она просила его передать тебе какое-то послание, и он сказал, что оно предназначается для тебя одного. Позвать его? Он внизу, завтракает.
— Хорошо, пришли его ко мне, пожалуйста. Да, и если можешь, притащи мне чего-нибудь поесть. Только, Бога ради, не сосиски.
Клем отправился вниз, а Миляга подошел к окну и распахнул его настежь. Последнее утро, которое Пятый Доминион встречал непримиренным, было в разгаре. Листья на ближайшем дереве уже успели поникнуть от жары. Услышав, как Понедельник шумно ринулся вверх по лестнице, Миляга обернулся, чтобы встретить вестника. Вестник появился с недоеденным гамбургером в одной руке и недокуренной сигаретой — в другой.
— Ты что-то хочешь сообщить мне?
— Да, Босс. От Юдит.
— Куда она подевалась?
— В Изорддеррекс. Это часть того, что я должен вам передать.
— Ты видел, как она отправилась?
— Нет. Она велела мне выйти и подождать снаружи, ну я и послушался.
— А другая часть?
— Она сказала мне… — он скорчил мину, выражавшую высшую степень сосредоточенности, — …чтобы я сказал тебе, куда она отправилась, и это я уже сделал, а потом она сказала мне, чтобы я сказал тебе, что в Примирении таится опасность и ты не должен ничего делать, пока она не свяжется с тобой.
— Таится опасность? Она так указала?
— В точности ее слова. Без обмана.
— А у тебя есть какие-нибудь предположения о том, что она имела в виду?
— Нет, Босс. Хоть обыщи меня. — Он вгляделся в самый темный угол комнаты. — Я не знал, что у тебя есть обезьяна, — сказал он. — Ты привез ее из путешествия?
Миляга посмотрел в угол. Отдохни Немного, судя по всему прокравшийся в комнату ночью, тревожно смотрел на Маэстро.
— Она ест гамбургеры? — спросил Понедельник, опускаясь на корточки.
— Можешь попробовать, — ответил Миляга рассеянно. — Понедельник, это все, что сказала Юдит: «таится опасность»?..
— Все, Босс. Клянусь.
— Вы вошли в Убежище, и она сразу же сказала тебе, что не хочет возвращаться?
— Не-е-ет, она там долго валандалась, — сказал Понедельник, строя рожи мнимой обезьяне, которая покинула свой угол и двинулась к протянутому гамбургеру.
Он хотел было подняться, но обезьяна оскалила зубы с такой яростью, что он передумал и просто протянул руку как можно дальше, чтобы не подпускать тварь к лицу. Приблизившись, она блаженно втянула в себя запах гамбургера и, подняв крошечные лапки, с неподражаемым изяществом взяла кушанье.
— Ну так рассказывай, — сказал Миляга.
— Ах да! Так вот, когда мы туда завалились, там был один придурочный, ну, она и стала с ним трепаться.
— Она знала этого человека?
— Да, точно.
— И кто это был?
— Забыл имя, — сказал Понедельник. Увидев, как Миляга нахмурил брови, он начал протестующе оправдываться. — Это не входило в послание, Босс. А иначе я бы обязательно запомнил.
— Все равно вспоминай, — сказал Миляга. — Кто это был?
Понедельник выпрямился и нервно затянулся.
— Никак не могу вспомнить. Там, знаешь, все эти птицы, пчелы, ну и всякое такое. Я толком ничего и не слышал. Имя какое-то короткое, типа Дрын или Даун или…
— Дауд.
— Точно! Оно самое! Это был Дауд. И на нем живого места не было.
— Но он был жив.
— Да, недолго. Ну, как я сказал, они там трепались.
— И после этого она сказала, что отправляется в Изорддеррекс?
— Точно. Она сказала, чтобы я отвез тебе камни и передал послание.
— И то и другое ты исполнил. Спасибо тебе.
— Рад стараться, Босс, — сказал Понедельник. — Я больше не нужен? Если понадоблюсь, я на крыльце. Жара будет охренительная.
Он загрохотал вниз по лестнице.
— Дверь закрыть или оставить открытой? — спросил Отдохни Немного, доедая гамбургер.
— Что ты вообще здесь делаешь?
— Я почувствовал себя так одиноко, Освободитель, — принялся канючить он.
— Ты обещал полное повиновение, — напомнил ему Миляга.
— Ты не доверяешь ей, ведь правда? — сказал Отдохни Немного в ответ. — Ты думаешь, что она смылась, чтобы встать на сторону Сартори?
До этого момента подобные мысли не приходили Миляге в голову. Но теперь, будучи произнесенным вслух, это предположение не показалось ему таким уж маловероятным. Юдит призналась в своих чувствах к Сартори в этом самом доме, и, вне всяких сомнений, она верит, что он отвечает ей пламенной любовью. Возможно, когда Понедельник отвернулся, она просто-напросто выскользнула из Убежища и отправилась на поиски отца своего ребенка. Если это действительно так, то ведет она себя на редкость парадоксально. Ну не странно ли бросаться в объятия человеку, врагу которого она только что помогла? Но сегодня не тот день, чтобы тратить время на разгадки подобных головоломок. Что сделала, то и сделала, и Бог ей судья.
Миляга уселся на подоконник (этот насест прежде частенько служил ему для составления планов на будущее) и попытался прогнать от себя мысль о ее предательстве, но комнату для этого он выбрал не самую подходящую. Ведь именно здесь располагалась та утроба, в которой она была сотворена. В щелях наверняка остались песчинки из того круга, в котором она лежала, а в доски глубоко впитались пролитые капельки снадобий, которыми он умастил ее наготу. И как он ни пытался прогнать от себя эти мысли, одна неизбежно тянула за собой другую. Подумав о ее наготе, он представил, как его липкие от масел руки ласкают ее тело. А потом свои поцелуи. А потом свое тело. Не прошло и минуты, как им овладело сильное возбуждение.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
