среди простых людей.
Можем ли мы ожидать большего морального признания от обычных людей? Бауман предполагает, что все «естественные» моральные рефлексы, которые мы имеем, унаследованы от домодернистской эпохи. Это «мораль близости, и поэтому она крайне неадекватна обществу, в котором все важные действия совершаются на расстоянии»; нам придется расширить наше воображение за пределы его возможностей, чтобы понять причинно-следственные связи и возможное вмешательство, применимое к чему-то вроде Руанды. «Мы не «естественно» чувствуем ответственность за такие далекие события, как бы тесно они ни переплетались с тем, что мы делаем или воздерживаемся от действий»[526]. Для досовременной «морали близости», чтобы признать тяжелое положение далеких неизвестных, требуется некоторый скачок идентификации. Это, в свою очередь, как напоминает нам Игнатьев, предполагает наличие естественной или универсальной человеческой идентичности, по крайней мере, «в базовом братстве голода, жажды, холода, истощения, одиночества или сексуальной страсти»[527]. Даже основные телесные потребности отмечены социальными различиями: «Тождество между таким голодом, который я когда-либо знал, и голодом бездомных людей в Калькутте является чисто лингвистическим»[528].
Есть только один способ подключить далекого незнакомца: установить совершенно одинаковый порог невыносимого для всех без исключения. Отправной точкой является не псевдоуниверсализм или обидчивая эмпатия, а признание радикальных и непреодолимых различий, которые действительно имеют значение. Эти различия проистекают не из моей этнической принадлежности, культуры, дохода, мировоззрения, возраста, сексуальной ориентации или пола, а из основополагающих фактов, что мои дети не умерли и не умрут от голода и что меня не выгнали или не выгонят из дома после свидетельства того, что мою жену зарубили мачете. Именно потому, что эти различия настолько глубоки, приходится ссылаться на самый игнорируемый из революционных принципов: не свободу, не равенство, а братство.
«Закрывать глаза» не означает буквально не смотреть – это означает потворствовать, не заботиться, быть безразличным. Физическое видение – это метафора морального видения. Некоторые моральные поля напоминают физическое видение, поскольку они охватывают страдания только ограниченных и избранных групп людей.
Однако другие поля вместо того, чтобы где-то заканчиваться, только начинаются в определенной точке: за этой точкой вы не можете «идти вместе» с «вещами», они «заходят слишком далеко», вы не можете их терпеть. Некоторые поля определяются более эмоционально («После этого у меня свело желудок, я не смог этого вынести»). Чисто когнитивное закрытие глаз наименее важно («Происходит слишком много всего. В этот момент я перестаю воспринимать любую новую информацию»). Этими зрительными полями также манипулируют сильные мира сего: нет «естественных» точек, нет нейрофизиологических барьеров, где ужасы могли бы быть нормализованы, или моральная близость достигла бы своих внешних границ. Конечно, имеет значение масштаб и серьезность страданий: да, имеет значение, будут убиты 50 или 5000 человек. Но даже идеальная эмпирическая матрица всех этих полей зрения не могла предсказать, как простой объем страданий повлияет на социальную реакцию.
Причина в том, что нас волнует совершенно необоснованное, непредсказуемое, даже причудливое: источник информации, метод массового убийства, даже настроение, в котором мы находимся. Мир страданий делает всех нас моральными идиотами. Маккарти дает прекрасный пример. Почему, спрашивает она, резня в Май Лай – преднамеренное убийство одного за другим несопротивляющихся женщин и детей – рассматривалась как более отвратительная, чем достижение тех же результатов с помощью стандартных боевых средств, «умных» бомб, невидимо сбрасываемых на расстоянии? Возможно, потому, что знание об обезличенных массовых убийствах во многом похоже на базовое знание о том, что дети голодают, пока вы едите.
Если один и тот же человек может осуждать Келли и при этом «сосуществовать» с бомбардировками B-52 в Лаосе и Камбодже, которые, как он знает, должны ежедневно убивать неизвестное количество крестьян, это означает лишь то, что он не совсем бессердечен. Он не знает, перестанет ли думать об этом, но, к счастью, он не обязан думать двадцать четыре часа в сутки. Есть знания и неизбежные знания. Где-то посередине находится порог толерантности, очевидно, различающийся у разных людей[529].
Жизнь любого индивидуума, как и жизнь общества в целом, построена на отрицании. Только основополагающий принцип, такой как социальная справедливость, может определить, какие формы отрицания имеют значение, а какие можно оставить в стороне. Затем мы пытаемся снизить порог толерантности, превращая знания в неизбежные знания. Бывают непредсказуемые моменты, когда нас настигает конкретный образ страдания: сердце сжимается, набегает тихая слеза – мы «ощущаем» отчаяние на лице ребенка. Но эти моменты невозможно запрограммировать заранее. Никого уже не убедят безвкусные проповеди о добром самаритянине. В качестве религиозной притчи о добродетели и сострадании это так же неуместно, как эпизод с Китти Дженовезе в качестве светской притчи, призывающей к «вмешательству». В постмодернистском мире не так уж много отдельных встреч с ограбленными незнакомцами, лежащими на дороге, неожиданных «моментов истины», в которых проверяются ваши моральные инстинкты. Наши знания не зависят от случая. Они постоянны и непрерывны; те отдельные моменты, когда на экране появляется плачущий руандийский сирота, напоминают о том, что мы уже знаем. Тестом на признание является не наша рефлекторная реакция на телевизионную новость, нищего на улице или рекламу Amnesty, а то, как мы живем между такими моментами. Как нам продолжать жить нормальной жизнью, зная то, что мы знаем?
Это риторический вопрос, тенденциозная морализаторская придирка. Но я рассматриваю это также и в эмпирическом смысле. Каково пространство между нами и коллективными страданиями других? В стихотворении Одена зафиксирована архитектура отстраненности: «человеческая позиция» страдания такова, что оно всегда происходит, когда мы заняты чем-то еще: едим, открываем окно, просто идем. Сюжеты старых мастеров не закрывали намеренно на это глаза. Их и наша отстраненность – результат структурной позиции, встроенного отчуждения от мира страданий других людей[530]. Это пространство даже шире, чем идеологический разрыв между такими людьми, как мы, и теми, кто принадлежит к другим моральным сообществам.
Личное отрицание можно терпеть, поскольку достоинство и конфиденциальность также важны. Компромиссы возможны; никто другой не может пострадать; знание (и высказывание) правды не освобождает вас. Это ваше человеческое право не смотреть правде в глаза о себе; вы можете создавать свои любимые фантазии и жить в блаженном самообмане и выгодной для себя вере. Однако на политическом уровне мы просто не можем терпеть состояния отрицания. Компромиссу нет места. Даже если говорить правду само по себе не является ценностью, отрицание всегда должно влиять на других.
Несмотря на сложные препятствия, возникающие между информацией и действием (а это есть тема моей книги), ни одна гуманитарная, образовательная или политическая организация не должна даже рассматривать возможность ограничения потока поступающих
