себя, задается вопросом зритель, именно такими? Знают ли они, насколько они гротескны? Создается впечатление, что нет».
Утверждает ли Зонтаг, что она предпочла бы, чтобы фотограф за этими объектами шпионила и тайно фотографировала? Ее риторическая «загадка» о том, как эти люди видят себя, нелепа и унизительна. Это не люди-волки из лесов: это существа социальные; они видят и знают других людей; у них есть зеркала; у них есть братья и сестры, родители и дети, соседи; они смотрят кино и телевидение. Предположение Зонтаг о том, что они не осознают своего предполагаемого уродства, гротескно. То же самое можно сказать и о ее бессмысленном обвинении в том, что работа Эрбус «исключает больных, которые, по-видимому, знают, что они страдают, например, вследствие несчастных случаев, войн, голода и политических преследований».
«Поскольку просмотр большинства этих фотографий, несомненно, является испытанием, работы Эрбус типичны для того вида искусства, который сейчас популярен среди искушенных горожан: искусства, которое является добровольным испытанием на твердость. Фотографии дают повод продемонстрировать, что с ужасами жизни можно столкнуться без брезгливости… Работы Эрбус – хороший пример ведущей тенденции высокого искусства капиталистических стран: подавить или хотя бы уменьшить моральную и чувственную тошноту. Большая часть современного искусства посвящена снижению порога ужасного».
Лично я никогда не считал просмотр этих фотографий «испытанием». Я предполагаю, что под «понижением порога» Зонтаг подразумевает включение в определение человека уродливых, покалеченных, сексуально странных людей или людей, которые очень плохо справляются с тестами IQ. Если так, то мы должны быть вечно благодарны Диане Эрбус и другим искушённым городским капиталистам.
Я перечислил свои разногласия с Зонтаг не для того, чтобы принизить ее критические способности по сравнению с моими. Напротив, нет никакого сомнения, что она гораздо лучше меня осведомлена об эстетике, фотографии вообще и творчестве Эрбус, в частности. Я привожу это как болезненный пример того, как люди, живущие в одном моральном мире, видят одни и те же образы совершенно по-разному. Я принадлежу к той же крошечной субкультуре, что и Зонтаг: средний класс, интеллектуал, англоговорящий, в культурном отношении англо-американский, того же поколения, леволиберальные политические взгляды, космополитичный, испорченный. Однако каждую фотографию Эрбус, которая впечатляла меня своей честностью, человечностью и состраданием, Зонтаг объявляла лишенной всех этих качеств.
Я мог бы обратить направление, позаимствовав критические замечания Зонтаг, чтобы описать свою реакцию на работы другого фотографа, фиксирующего страдания. В мире помощи и прав человека есть много людей, чье мнение я уважаю и которые восхищаются работами Себастьяна Сальгадо. Его мгновенно узнаваемые фотографии – беженцев, рабочих, крестьян – широко хвалят за социальную документальность и «художественный» реализм. Но какими бы безупречными ни были намерения Сальгадо, я считаю его работы полностью эстетствующим ответом на страдания. Фотографии представляют собой приукрашенные трагедии с неуместными намеками на религиозную символику: женщина-беженка, похожая на Мадонну, держит на руках похожего на Христа ребенка. Эти изображения совершенно не трогают меня: некоторые я нахожу оскорбительными, другие просто смущают. Для меня это фотографии, которые нужно собрать в книжке на журнальном столике или прикрепить к стене в комнате школьника.
Эстетический релятивизм, однако, не означает, что не может быть универсального ответа на страдание. Этот ответ может быть (и должен быть) не чем иным, как раздраженным ответом Генерального секретаря ООН Кофи Анана в 1998 году на вопрос журналиста о том, разделяют ли «африканцы» те же ценности прав человека, что и европейцы: «Почему бы вам не спросить мать в Руанде, что она чувствует по поводу того, что ее ребенка убил эскадрон смерти?»
Однажды я подумал, что нашел свой образ, отрицать который невозможно. Это была незабываемая фотография истощенного мальчика-альбиноса во время войны в Биафре, сделанная Доном Маккалином в 1969 году. Этот образ оставался со мной тридцать лет. Это было подкреплено воспоминаниями Маккалина о том, что он чувствовал в то время. Он попал в миссионерскую школу, превращенную в больницу для 800 детей, осиротевших на войне.
Когда я вошел, я увидел маленького мальчика-альбиноса. Быть голодающим биафранским сиротой означало оказаться в самом плачевном положении, но быть голодающим альбиносом в Биафре означало оказаться в положении, не поддающемся описанию. Умирая от голода, он по-прежнему оставался среди сверстников объектом остракизма, насмешек и оскорблений. Я увидел, как этот мальчик смотрит на меня. Он был похож на живой скелет. В нем была какая-то скелетная белизна. Он приближался ко мне все ближе и ближе. На нем были остатки плохо сидящего свитера, и он сжимал в руке банку из-под тушенки, пустую банку из-под тушенки.
Мальчик посмотрел на меня пристально, что вызвало неприятное ощущение, и оно терзало меня чувством вины и беспокойства. Он приближался. Я старался не смотреть на него. Я попытался сфокусировать взгляд на чем-то другом. Некоторые французские врачи из «Врачей без границ» пытались спасти умирающую девочку... Они пытались оживить девочку, воткнув ей иглу в горло и делая ей закрытый массаж сердца. Зрелище было почти невыносимым. Она умерла на моих глазах. Самый маленький и самый печальный человек, которого я когда-либо за весь свой мрачный опыт видел умирающим.
Краем глаза я все еще мог видеть мальчика-альбиноса. Я поймал вспышку белизны. Он преследовал меня, приближаясь. Кто-то предоставил мне статистику страданий, ужасную кратность этой трагедии. Когда я смотрел на этих мрачных жертв лишений и голода, мои мысли вернулись к моему собственному дому в Англии, где мои дети почти того же возраста были небрежны и бесцеремонны с едой, как это часто бывает с западными детьми. Попытка найти баланс между этими двумя видениями вызывала во мне своего рода душевную муку.
Я почувствовал, как что-то коснулось моей руки. Мальчик-альбинос подкрался ближе и вложил свою руку в мою. Я почувствовал, как слезы выступили у меня на глазах, когда я стоял там, держа его за руку. Я думал, думал о чем-нибудь еще, о чем-нибудь еще. Не плачь перед этими детьми. Я сунул руку в карман и нашел одну из своих ячменных сахарных конфет. Я тайком передал его в руку мальчику-альбиносу, и он ушел. Он стоял недалеко и медленно неуклюжими пальцами разворачивал конфету. Он лизнул конфетку и уставился на меня огромными глазами. Я заметил, что он все еще сжимал в руках пустую банку из-под тушенки, стоя и деликатно облизывая сладость, как будто она могла исчезнуть слишком быстро. Он не выглядел человеком, как будто крошечный скелет каким-то образом ожил…
Это было за пределами войны, это было за пределами журналистики. Это было за пределами фотографии, но не за пределами политики. Эти невыразимые страдания не
