Мехмед подумал, что, по всей видимости, шеф прав. Божье наказание не знало ограничений во времени и пространстве. Бог наказывал возлюбивших войну ассирийцев, возлюбивших блуд вавилонян, предавшихся золотому тельцу иудеев, проникшихся гордыней римлян и (за разные прегрешения) прочие -- без счету -народы. Но точно так же он наказывал и... остальные, мирные и добродетельные народы, отмеряя им по неким недоступным пониманию простых смертных меркам. Некоторые народы Господь сливал с другими, какие-то снимал с насиженного места да и перебрасывал за тысячи километров, кому-то трансформировал сущность, как изменял пол, кого-то и вовсе сводил с лица земли, как, к примеру, несчастных турок-лахетинцев.
Мехмеду пришла в голову какая-то совсем крамольная мысль, что гнев Божий тоже (как деньги в России) отрицает сам себя, то есть является собственной противоположностью, с равной яростью карая виноватых и... не очень. И в то же время, подумал Мехмед, геометрическая прогрессия, причем в отрыве от времени и пространства, свойственна Божьему гневу, так что вполне вероятно, что именно за страдания турок-лахетинцев держит сейчас ответ русский народ, хотя девяносто девять процентов русских вообще понятия не имеют о каких-то давным-давно исчезнувших с лица земли турках-лахетинцах.
Мехмед понимал, что Джерри Ли Коган выступает в данный момент как, так сказать, ученый-теоретик. Одно дело словесно обосновать возможность термоядерной реакции, другое -- произвести необходимые расчеты, третье -сконструировать, четвертое -- запустить реактор.
Принцип работы которого неведом, поскольку одновременно является отрицанием этого самого принципа.
-- Все так, -- согласился Мехмед, -- но из схемы выпадает явление со стопроцентно непроникаемой, непроницаемой сутью. Это Бог, Тот Самый, Который не прощает России денежного уродства. ("И турок-лахетинцев", -- чуть было не добавил он.)
-- Ты хочешь сказать, -- надменно уточнил Джерри Ли Коган, -- что любое уравнение с поправкой на Божью волю принципиально неисчислимо, точнее, невычисляемо?
-- Именно это я и хочу сказать, -- подтвердил Мехмед, -- неисчислимо и невычисляемо. Если, конечно, "бесчисленная третья сущность", "шемь" или "сешь" и Бог не одно и то же.
-- Что ж, -- рассмеялся Джерри Ли Коган, -- в таком случае, чтобы прийти к чему-то, нам остается смешная малость -- определить, что есть Бог.
...Поджидая на мавританском крыльце своего подмосковного дома Исфараилова, Мехмед ясно вспомнил, что тот давний разговор с шефом происходил ночью, в офисе на одном из последних этажей небоскреба, только не в Нью-Йорке, а в сухом, прокаленном Далласе, окантованном узким светящимся, неисчезаемым (как деньги в истории человечества) закатным и одновременно рассветным (закат здесь в это время года при ясной погоде плавно переходил в рассвет) кольцом, как если бы славный, вознесшийся к небу стеклянными призмами, пирамидами, кубами и параллелепипедами город -- столица штата Техас -- был Сатурном.
Джерри Ли Коган был в строгом черном костюме, белой сорочке и в каком-то странном, определенно не вписывающемся в образ перламутровом галстуке. Мехмед долго не мог понять, кого напоминает ему Джерри Ли Коган -- худой, с тщательным пробором на седой голове, величественно-замедленный и осанистый, пока наконец не догадался: похоронных дел мастера, встречающего клиентов у витрины с выставленными для обозрения и выбора гробами. Вот только непонятно было, кого, собственно, он собрался хоронить.
Для того чтобы похоронить Мехмеда, ему не было нужды надевать перламутровый галстук -- символ смерти у одного из -- кажется, Енохова -колен народа Израилева. "Может, он хоронит... Бога? -- явилась Мехмеду совсем дикая мысль. -- Но тогда почему именно здесь, сегодня, и... при чем здесь я?"
-- Успеем до рассвета? -- поинтересовался Мехмед, хотя логичнее было бы: "...до конца света?"
Впрочем, с другой стороны, конец света представлялся не столько ответом на вопрос, сколько закрытием темы. Как если бы человека с пророческим сновидческим даром уложили спать, чтобы он во сне что-то узнал и по пробуждении рассказал, а он возьми да помри во сне.
Нет слов, общаться с первым вице-президентом консорциума было великой честью, но частично (в смысле понимания прав человека) Мехмед уже успел превратиться в американца.
Время было позднее.
И хотя Мехмед был в этом мире один как перст, у него была его личная (частная) жизнь, над которой Джерри Ли Коган не имел власти.
На одиннадцать утра Мехмед пригласил во французский ресторан на ланч даму из отдела обеспечения правительственных программ -- кажется, так он назывался.
Обеспечение, как правило, заключалось в стремительном расходовании выделенных правительством США средств -- допустим, на обучение туземцев компьютерной грамоте, или на внедрение на предприятии (где-нибудь в нижнем течении реки Нигер) прогрессивных форм бухгалтерского учета, или, как поведала Мехмеду дама, на совсем экзотическое мероприятие по преобразованию колхозов в Нижегородской губернии в систему хуторских фермерских хозяйств, в результате чего (смеялась дама) с товарным сельским хозяйством в этой самой губернии было оперативно и надолго, если не навсегда, точнее, до очередной коллективизации, покончено.
По заведенному порядку шестьдесят процентов выделенных денег шло на зарплату и командировки (летали исключительно бизнес-классом, жили в лучших гостиницах) правительственных чиновников, тридцать доставалось неправительственной организации (в данном случае консорциуму), принимающей участие в программе, оставшиеся десять -- на взятки и подарки туземному начальству.
19
Мехмед давно (как только перебрался на вторую половину) обратил внимание, что иногда жизнь перестает подчиняться законам естественного (привычного для человека) течения времени. Начинает как взбесившийся конь скакать не на четырех копытах и прямо, но на двух и вокруг своей (коня) оси, как выскочившая из берегов река течь сразу во все стороны. Время же при этом останавливается, влепляется, как муха в смолу (по прошествии веков -- янтарь), в не ощутимую человеком (как рентгеновское излучение) бесконечность, "зависает" подобно картинке на компьютерном дисплее.
Так было и сейчас.
Едва ли с момента, как Зоя попросила его по телефону встретиться с человеком по фамилии Исфараилов, минуло полчаса, однако же Мехмед в эти полчаса успел прожить сразу много жизней, кое-что (по мелочи) уяснить -- он и словом еще не перемолвился с неведомым Исфараиловым, но уже знал, о чем пойдет разговор, -- и в то же время (по-крупному) "выпасть" из действительности, утратить (глубинное) понимание хода вещей.
Мехмед не знал, как выразить это ощущение в словах. Даже не столько выразить, сколько определить, к какому именно типу времени отнести данную встречу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
