того, заботливая опекунша научила ее петь несколько псалмов, вязать чулки, шить ровно, толковать сны, сушить травы, печь бабы, пряники, миндальное тесто и маковники и т. п. Пан Курдеш был убежден в глубине души своей, что этого за глаза довольно.
Света и людей решительно не знала бедная Франя; сквозь очарованный туман сказок и фантастических повестей смотрела она на свою будущность. В голове ее, как в сказке, ходили еще королевичи, бродили самые дикие золотые мечты. Просыпалась она веселой, засыпала спокойной, никакое огорчение не омрачало ее чела; не имела ли же она права сказать себе, что так должно быть, так будет всегда?
Франя была красивым семнадцатилетним ребенком; у нее были черные большие глаза, превосходные темные волосы, цвет лица несколько загорелый, но свежий; употребляя старинное сравнение, ее можно было назвать почкой розы; ротик у нее был крошечный, зубы белые и маленькие, рука и нога красивой формы; талию не затягивали ей, давая свободу расти и развиваться; ко всему этому надо прибавить бойкость, веселость, живость и невинное кокетство. Улыбка не сходила с ее лица, полного выражением кроткой доброты и вместе с тем решительности. Ничто не пугало ее, она не знала страха и, как настоящая дочь шляхтича, готова была наказать дерзкого своей ручкой, побороться с обстоятельствами и не уступать ни шагу неприятелю. Неистощимое богатство любви, самопожертвования, сострадания и мужества заключено было в ее чистой и спокойной душе, как зерно в богатой житнице на голодные года.
Любопытйая и беззаботная, с корзинкой на руке, вбежала на двор Франка с Бжозовской и с девчонками, и только показался у ворот уголок ее белого платьица, отец, забыв гостя, весь обратился к дочери. За ним и молодой человек с изысканной вежливостью поздоровался с веселой девушкой, которая, взглянув ему прямо в глаза, силилась отгадать, что бы нужно было этому необыкновенному посетителю?
— Вот и моя Франка! — воскликнул Курдеш. — Иди же, иди сюда, Франка, — прибавил он живо, — у нас гость. Ясновельможный граф Дендера так милостив к своему старому слуге, что через собственного сына приглашает меня на торжественное празднество. Франя улыбнулась весело и опять взглянула в глаза графу, который, конечно, не отвернулся и не смешался, а, перетолковав дурно и невинную смелость и кокетство, принял их как дань своему имени и наружности, а не как знак старопольской простоты и предупредительности.
— Теперь с Бжозовской подумайте о полднике, — прибавил Курдеш.
Бжозовская, которая стояла, в восхищении поглядывая то на красивого графчика, то на его слугу, едва не пересчитывая у них пуговицы на платье, отозвалась наивно:
— Но чем же потчевать такого дорогого гостя? Это польстило Сильвану, и он с улыбкой ответил:
— Стаканом молока, моя любезнейшая пани.
— О, на это я не согласен, — возразил живо старик, — так не отпущу. Что же это, вы думаете, у нас уж не найдется ни чаю, ни кофе, ни рюмки старого вина?
— Не приготовить ли чего-нибудь? — подхватила гостеприимная Бжозовская. — Цыплят не изжарить ли, с салатом или…
— О, я есть ничего не буду.
— Нет, уж голодного не отпустим, — решительно заметил шляхтич.
Франка и Сильван в продолжение этого разговора осматривали друг друга любопытными глазами; первый раз в жизни встретила девушка такого красивого молодого человека, который осуществлял, может быть, ее мечты; в голове Сильвана, увлеченного красотой и смелостью, уже бродил будущий роман без церемоний. Ему казалось очень удобным иметь под рукой, недалеко от Дендерова, любовницу в домике, куда он мог бы приезжать без фрака и желтых перчаток.
— А теперь милости просим в комнату, — сказал шляхтич, взяв под руку графа, не совсем довольный пристальными взглядами молодых людей.
Франка, сказав едва несколько слов, отправилась с Бжозовской готовить полдник.
Уж не знаю, как и кем изжарены были цыплята, приготовлен салат и сделаны пирожки с сыром; Бжозовская, сгорая от любопытства и беспокойства, возбужденная до высшей степени, летала как угорелая кошка, поила слугу и расспрашивала обо всем, и что знал он, и чего не знал.
Франка, как только освободилась, не скрывая своего любопытства, также поспешила в комнату, где граф курил сигару, беседуя с Курдешом о лошадях. Не подозревая, чтобы могла быть какая-нибудь другая жизнь приличнее и лучше той, к которой она привыкла, Франка пренаивно пустилась описывать ее Сильвану; тот смеялся в душе, радовался, что встретил деревенскую простоту и вызывал ее на откровенность.
— О, я решительно не скучаю! — говорила ему Франка. — Летом, изволите видеть, мы с Бжозовской ходим по грибы в березняк, как сегодня, а иногда и дальше, сбираем травы, копаемся в саду, по вечерам поем и рассказываем презанимательные истории и сказки.
Сильван улыбнулся, но Франка приняла это за добрую монету.
— Зимой также тысяча удовольствий. Столько праздников, столько приготовлений к ним, служба в церкви, мотание ниток и хозяйственные распоряжения. А я люблю хозяйство.
— Уж это, за глаза и в глаза ей скажу, правда, — прибавил пан Курдеш. — Никто и ни в чем не сравнится с Франкой; до чего ни доткнется — все сделает отлично; а какая она превосходная лекарка!
— И народ приходит ко мне за две, за три мили за советом, — прервала опять Франка. — Никто не умеет так отлично лечить лихорадки, никто так хорошо не умеет помочь при ушибах.
— Как же, должно быть, приятно вам, — заметил Сильван, чтоб сказать что-нибудь, — заслужить столько признательности и благословений.
— Не отопрусь, мне очень приятно помогать людям, — ответила смело Франка, — притом же это обязанность женщины.
— И вы не скучаете, — спросил Сильван, — в этом захолустье?
— Разве это возможно, — возразила Франка, смеясь над мыслью графа, — столько занятий, столько работы, время бежит так весело, так скоро.
— А общество?
— У меня есть несколько добрых знакомых, наконец, моя почтенная Бжозовская, отец. Я никогда бы не желала большего общества.
Сильван, то улыбался насмешливо, то мысленно удивлялся, то пристально вглядывался в хорошенькое личико Франки, которая бегала уже и суетилась, как белка, около стола, приготовляя полдник. Старик Курдеш, приведенный в восхищение присутствием гостя и щебетанием дочери, расчувствовался до слез и не мог нахвалиться своим дитятей.
Только что она вышла, он рассыпался от всей души в похвалах ее достоинствам:
— Золото — не дитя, — восклицал он, поднимая кверху руки, — что это за сердце и что это за головка! Иной раз такой даст мне совет, что просто ошалеешь, откуда это она, сидя в этом закоулке, на шляхетском огороде, не видя людей, берет? А какая скромность, какая набожность, сколько разных достоинств — не перечтешь их всех! Надо жить с ней с раннего утра до позднего вечера,
