как я, чтобы понять и оценить ее душевную теплоту!
Во время этого разговора подали полдник. Франка сама потчевала Сильвана, подсовывала ему цыплят, накладывала пирожки, наливала сметаны и, улыбаясь своими белыми зубками и поглядывая своими черными, жгучими, как огонь, глазами, приводила его в необъяснимое беспокойство. Сильван, воспитанник города, чужеземец в родном краю, франт большого света, плененный, очарованный красотой простой девушки, то смеялся сам над собой, то отпускал самые чувствительные любезности деревенской девушке и кидал весьма значительные взгляды на Курдешанку.
Пребывание его в Вульках невольно протянулось до ночи, и когда он садился на лошадь, провожаемый целым домом, — и старик Курдеш, и Франя, и Бжозовская, и Агата, и Горпына, и Грыцко из конюшни, и гуменный, все глядели на красивого барчонка, — месяц уже в величественной полноте показался на небе.
Сам шляхтич хотел придержать стремя ясновельможному графу, но Сильван не дозволил этого, вскочил довольно легко на своего английского скакуна, сделал лансаду и, поклонясь еще раз шапкой и глазами смеющейся Фране, словно буря вылетел из ворот при беспокойном лае старого Разбоя.
За ним поспешил и Янек, стремянный графа, на буланом, сильно подгулявший и веселый, как и барин. Гостеприимство шляхты отличается тем, что тут и барина, и слуг, и лошадей, и, если есть, собак — принимают радушно, кормят, поят и забавляют. Они были в нескольких стах шагах от домика, а уж у Янки чесался язык, и, приблизившись к барину, он сначала крякнул, чтобы обратить на себя его внимание, а потом шепнул:
— Вот, сударь, приятно!
— Что ж это так тебе приятно?
— Только бы к шляхте ездить, сударь, так и лошадям, и людям хорошо; принимают, словно родного брата, кормят, поят, ухаживают. Ведь мне сама барышня и эта толстая барыня выносили на тарелке пирожки и два раза сладкой водкой потчевали.
— Водка, кажется, тебе очень понравилась?
— Не столько, сударь, водка, — этого добра можно за свой грош и в корчме достать, а по вашей милости я не голяк, — но люди…
— И что же такого особенного нашел ты у них? — спросил нарочно Сильван.
— Добрые, ей-Богу, людишки. А барышня, а! Просто малина!
— Красива, думаешь?
— Да уж не скажете же, сударь, что дурна. Я бы, сударь, посоветовал вам бывать здесь почаще.
— О, а зачем?
— Словно вы меня, сударь, сегодня понять не можете.
Сильван рассмеялся.
— Какой ты сегодня бойкий.
— Если вы, сударь, позволяете!
— Ври себе, ври, мне все равно!
— Вот было бы нам где весело проводить вечеринки: были бы нам рады. Барышня — загляденье, игрушечка, люди какие добрые; и я бы себе, может, нашел, — уж лучше, чем летать по этим лавочникам да по голой шляхте чиншовой за их дрянными девчонками.
— Молчи, болван!
— Ну, коли молчи, так молчи! — сказал Янек, несколько недовольный приказанием молчать, когда он чувствовал особенную потребность говорить. Он, впрочем, недолго вытерпел и снова крякнул, и снова начал вполголоса:
— О, уж барышня, так барышня! Сильван рассмеялся во все горло.
— Слава Богу, вы, сударь, смеетесь: значит, я правду сказал.
— Ну, так что же далее?
— Да что далее? Ездили бы себе потихоньку, ездили, покуда не наскучило бы нам.
Сильван ничего не ответил, а что думал — поймем лучше, когда узнаем его ближе.
Совершенно другой, хотя не менее живой, разговор занимал в Вульках Бжозовскую и Франку. Курдеш, сказав несколько слов по отъезде молодого Дендеры, отправился в свою комнатку читать молитвы. В комнате Франки Бжозовская уселась на сундук и, всматриваясь материнским оком в свою питомицу, чувствовала непреодолимую охоту пуститься в догадки и планы. Лицо ее обнаруживало необыкновенное волнение, губы подергивало, глаза впились в Фра-ню, руки были заняты какими-то таинственными жестами; не решаясь заговорить с Франей, она уже говорила сама с собой. Это, однако ж, не могло длиться, ей тяжело было выдержать молчание.
— Вот, слава Богу, и жених! — отозвалась она наконец, приступая прямо к делу.
— Где и какой жених? — спросила Франя.
— Вот тебе на! Не притворяйся, сделай милость. А сегодняшний?
— Сегодняшний! Что ему до нас? Он приехал, как тебе известно, к отцу и больше ничего; только мы его, вероятно, и видели.
— Не в том дело, с чем и зачем приехал; а с чем уехал — это я знаю! — добавила Бжозовская, значительно кивнув головой.
Франя улыбнулась и шепнула только:
— Чего тебе не приснится только! Забываешь ты, что мы и что он?
— Вот тебе на! А хоть бы это был не только граф, а даже и князь светлейший какой-нибудь, — разразилась горячо почтенная Бжозовская, срываясь с сундука, на котором сидела, — ну, так что ж, так что ж? Разве графы и князья не женятся на шляхтянках; разве это первинка?
— Ха! Ха! Уж и женила!
— Ну! Отчего же не женить?
— Но, помилуй, он и подумать-то об этом не захочет… и…
— А-а! Извини! Это мы еще увидим! Разве слеп он будет или, с позволения сказать, не в обиду ему, глуп. Без лести: такие, как моя Франя, не растут как грибы на дороге.
— Ты забыла, что господа — другие люди, сама же ты нам говорила, что у них другие обычаи, другой вкус и все не так, как у нас. Другой свет.
— Другой свет! Вздор ты говоришь! Разве есть два или три света? Бестолковщина, Франя! А что же привело его сюда, если не предназначение? А? Уж как увидел тебя, я об остальном и не беспокоюсь. Вот, слава Богу, и жених, и что называется, — жених.
Благоразумнейшая Франя улыбалась, решительно не допуская этой мысли, хоть она и льстила ей; но уж у Бжозовской выбить этого из головы не было возможности.
— Я воспользовалась случаем, — прибавила она, — и выведала, так, издалека обо всем, обо всем у Янки, подпоивши его остатками. Тебе, может быть, любопытно будет узнать кое-что о графах?
— Да для чего мне?
— Ну, да положим, для того, чтобы только поболтать; что ж тут дурного?
— Так, это другое дело. Что же ты узнала?
— Только слушай со вниманием. Во-первых, что у нашего жениха…
— Нашего! Опять наш! Послушай!..
— А уж что наш, так наш, — живо подтвердила старушка, — но не в том дело. У нашего жениха есть отец граф! О нем мы уже и прежде слышали; очень богатый человек; несколько деревень, дворцы, сады, денег бездна и с виду настоящий барин.
— Видишь сама; как же бы такой барин мог позволить своему сыну…
— Но не прерывай же меня, я ничего не думаю. Видела я его в церкви: кажется, человек почтенный и добрый, кроткий, милейший, улыбается и кланяется
