40
При свете полной багряноликой луны башня представала перед баронессой Лили фон Вайнцгардт как мрачное видение веков, возродившееся из небытия, из каменной вечности горного плато, из ее собственной фантазии. И обер-мастер фортификационных дел Гутаг был здесь ни при чем. Единственная его заслуга заключалась в том, что он сдержал свое слово: рабочие трудились, как проклятые, и сегодня, до заката солнца, башня была завершена.
Уже трое суток баронесса старалась не заглядывать в этот уголок замка Вайнцгардт, дабы не видеть его недостроенным. И только сегодня, когда рабочие разошлись и вышла луна, пришла сюда, буквально прокралась на этот высокий страшный выступ, и замерла, восхищаясь тем единственным, что способно пережить века, чтобы остаться легендой рода Вайнцгардтов, легендой всего этого края — “Башней Лили”, башней баронессы Лили фон Вайнцгардт.
Вечером летописец замка и рода Вайнцгардтов успел записать, что «сегодня обер-мастером Гутагом возведена новая башня, названная «Башней Лили» в честь баронессы Лили фон Вайнцгардт, по чьему повелению она и была воздвигнута».
Баронесса подошла к стене, пальцами прощупала студеную шершавость одного камня, второго, третьего… Это ее башня, ее вечность. Казалось, что она возведена здесь давно, и под завывание вечернего ветра в ее бойницах оживают голоса некогда обитавших, гибнувших в ней во время осад и сражений людей.
— Вы правы, баронесса, — вдруг услышала за своей спиной голос старого мастера, — вся история человечества написана башнями крепостей. Камни сохраняют голоса и лики людей, они же источают видения, способные являть наше прошлое и будущее. Всю свою жизнь я строил замки и крепости, и потому, как никто, способен понимать вас.
— И даже являть нам будущее? — усомнилась баронесса. — Хотелось бы верить в такую способность, господин Гутаг. Я загадала, что в тот день, когда будет завершено строительство моей башни, здесь появится тот, кто должен был бы взойти на нее вместе со мной.
— Башня стоит того, чтобы загадывать подобные желания.
— Однако он все еще в пути, и кто знает…
— Но ведь вы верите, что путь его к замку уже недолог.
— Стараюсь верить.
— Именно верой я истолковывал вашу нетерпеливость, — мягко, по-отцовски пожурил ее фортификационных дел мастер. — Возможно, так оно и произошло бы: ваш граф появился бы здесь как раз в тот день, когда башня была бы завершена. Но вы слишком торопили меня и моих рабочих. Настолько торопили, что сумели опередить естественный ход событий. Разве такое невозможно?
— Что же мне теперь делать? — с мрачной иронией спросила Лили. — Приказать, чтобы ее взорвали и начали строить заново?
— Взрывать ее пришлось бы вместе со мной. Но только запомните мои слова: когда строят башни, то возводят их не из камней — камень всего лишь материал, — а из человеческого терпения, которое неминуемо передается затем самой башне, крепости. Адское терпение, пронизывающее каждый камень, — вот что превращает наши замки и крепости в цитадели вечности, в большинстве своем не поддающиеся разрушению.
— Это все о камне, мастер. Люди же разрушаются от своего собственного многотерпения. Вот почему они столь недолговечны.
— Вы так считаете? — настала пора растерянности мастера.
— Так «считает» сама жизнь. И вы прекрасно понимаете это.
Гутаг мрачно помолчал, прокашлялся…
— Я слишком долго общался с камнем. Прислушивался только к его голосу, — извиняющимся тоном признался обер-мастер. — Теперь хорошо знаю, как воспринимает этот мир камень, но совершенно забыл, как воспринимают его люди.
Уснула Лили только под утро. Но уже через час была поднята с постели своей горничной. Она доложила, что прибыл мальчишка, сын работника из заезжего двора, расположенного по ту сторону леса, с которым Отто Кобург договорился на случай появления французского обоза.
— И где же он, где обоз?! — не выдержала пытки медлительностью баронесса. — Я не каменная и не нужно испытывать меня библейской таинственностью!
— Поздно вечером обоз прибыл в деревню и заночевал у заезжего двора.
— Это действительно тот обоз, которого я жду?
— Мальчишка уверяет, что тот. Отец спросил у солдата, есть ли среди офицеров граф д’Артаньян. Мушкетер ответил: «Есть». И даже показал его.
— Братьев Кобургов сюда! — оживилась баронесса. — Немедленно седлать коней! Что делает мастер Гутаг?
— Спит. Ему тоже седлать?
— Не стоит. Просто передай, что я не зря торопила его. Мое женское предчувствие Господь приравнял к предвидению.
— Так и передам, — радостно заверила ее молодая горничная, знавшая, как баронесса истосковалась по этому своему бесчувственному графу-мушкетеру.
Лили, одетая в пурпурный плащ, тот самый, в котором встречала мушкетеров во время их прошлого визита в Вайнцгардт, уже выезжала из ворот замка, когда из домика для прислуги выбежал мастер фортификационных дел. Сонный, с непричесанными седыми волосами, в накинутой на плечи куртке, он торопился к подъемному мосту с такой поспешностью, словно хотел попросить прощения, что проспал появление в этих краях мушкетеров с их обозом. Но примечательно, что в руках мастера уже виднелись бутылка вина и бокал.
— Я неправ, баронесса! — на ходу прокричал он, не осмеливаясь надолго задерживать Лили. — Просто я всю жизнь имел дело с камнями и почти совершенно не знал женщин! Теперь я понимаю, почему вы торопили судьбу!
— Рада, что хоть чему-то сумела научить вас, мой умудренный жизнью и науками фортификационных дел мастер! — с милой снисходительностью успокоила его баронесса, чуть задержавшись у обводного рва.
— Но вы не знаете главного. По-настоящему башня рождается не тогда, когда ее закончит мастер, а когда родится первая легенда о нем. Так вот, — потряс он бутылкой и бокалом, — первая легенда «Башни баронессы фон Вайнцгардт», «Башни Лили» уже родилась. Как оказалось, в ночь, когда был заложен последний камень, баронесса, как и было ею загадано, дождалась своего возлюбленного! Ну и так далее. Все будет очень трогательно. Вы слышали когда-нибудь легенду, прекраснее этой, баронесса?!
— Прекраснее просто не бывает! — озорно воскликнула Лили, бросая коня на еще скрежещущий подъемными цепями мост.
— Тогда я пью за баронессу Лили, ее возлюбленного и легенду их башни!
41
Оказавшись по ту сторону обводного рва, баронесса осадила коня и оглянулась. Замок показался ей чужим, мрачным и неприступным. У нее было такое ощущение, что, покинув его сейчас, она уже никогда не сможет вернуться в его стены, ибо ворота этого каменного чудовища навсегда останутся закрытыми для нее.
