Кайгородову, оставив наблюдательный заслон в 400 человек в Ине, с остальными силами в 250 человек двинуться на Катанду — Уймон 11 сего октября в 9 часов утра. Хорунжему Валюжанину с его отрядом двинуться из Иоло на Шугаш[9] 12 октября в 9 часов утра. Прапорщику Тюменцеву с 40 человеками пехоты перейти в Барагаш. Движение начать 11 октября. Поручику Серебренникову с дивизионом оставаться до конца в Усть-Кане, имея, безусловно, разъезды на Тюдралу и Карасук.
Настоящий приказ не подлежит никаким изменениям, что имело место со стороны младших начальников.
Во избежание огласки настоящий приказ не объявлять солдатам до момента выхода отрядов. За каждого пойманного комиссара назначается премия в 200 рублей».
— Ну, что ж, — сказал Третьяк, выслушав доклад разведчиков, — путь наш — на Кырлык и сворачивать мы не будем. Главное сейчас — захватить неприятеля врасплох.
Решили двигаться дальше скрытно — 1-й полк лесом вдоль горы, правее Уймонского тракта; второй полк тоже лесом, вдоль горы, только по левой стороне тракта. Эскадрон Чеботарева был выслан вперед, чтобы проникнуть в тыл врага и отвлечь внимание на себя…
Белогвардейцы же расположились там основательно, по-домашнему, полагая, должно быть, что партизанам и невдомек, что они здесь находятся… Когда же эскадрон подошел вплотную, с тыла, белогвардейцы, заметив его, приняли за головную часть партизанских войск и открыли бешеный огонь. Разведчики ответили. Завязался бой. А вскоре подоспели основные силы — и ударили с ходу. Противник в панике стал отходить, скатываясь к тракту. Лишь несколько человек, под которыми были убиты лошади, уйти не смогли, забрались между скал в расщелины и отчаянно отстреливались. Временами партизаны подходили так близко, что можно было, не повышая голоса, переговариваться.
— Эй, вы, белопузые! — окликнул Павел Огородников прятавшихся за скалами белогвардейцев. — Вылезайте, все одно выкурим… Слышите?
Оттуда отвечали отборной руганью — и новыми выстрелами. Пришлось применить ручные гранаты… Потом все стихло. И Павел, подождав немного, насмешливо спросил:
— Эй, белопузые, закурить не желаете? Никто не отозвался.
Когда Огородников подъехал к месту стоянки белогвардейского «заслона», тут горели еще костры и что-то, побулькивая, кипело в больших чугунных котлах, висевших над огнем на толстых березовых рогатинах.
— Ну что, оставили беляков без обеда? — спросил он и засмеялся. — Ничего, с пустым брюхом легче бежать…
В этом бою было убито двадцать белогвардейцев, около пятидесяти взято в плен, захвачены были подводы с оружием, боеприпасами и продовольствием. И даже бочонок спирта. Михаил Чеботарев предложил выдать бойцам по чарке:
— Пусть отметят победу.
— Один думал? Или вместе со своим эскадроном? — язвительно спросил Огородников. Михаил отвел глаза:
— Чего думать… спирт он и есть спирт.
— Дак не хватит на всех, — весело кто-то вставил.
— Разбавим.
— Ладно, — резко прервал Огородников. — А то я вам разбавлю… Рано еще справлять победу. И тебе, командиру, — строго посмотрел на Чеботарева, — надо бы это знать. Головой мне отвечаешь за сохранность этого бочонка!
Подошел Бергман.
— Ну, что там? — поинтересовался комполка. — Много раненых?
— Семеро. Двое тяжело, — ответил фельдшер. — Первая помощь оказана, но возможности наши, сами знаете… Бинтов и тех не хватает.
Огородников хмуро помолчал.
— Бинты достанем. Обещаю вам. Не сегодня — так завтра. Послушайте, товарищ Бергман, — вспомнил вдруг, — тут бойцы раздобыли бочонок спирта. Как он… для медицины годится?
— Спирт? — удивленно глянул фельдшер. — Да это же… это для нас дороже золота!..
— Вот и забирайте. Слыхал, товарищ Чеботарев?
— Слыхал.
— Спасибо, Степан Петрович! — поблагодарил фельдшер.
— Это вам спасибо. За все. А спирт заберите. Пока он не выдохся окончательно… — покосился в сторону Чеботарева, насмешливо щурясь.
* * *
День выдался сухой и студеный. Густая пыль тяжело клубилась в воздухе, медленно растекаясь и опадая вниз, в придорожную траву, оседая на плечи всадников и крупы лошадей. Огородников, ехавший впереди, время от времени приказывал кому-либо вернуться в арьергард и проверить — все ли там в порядке. Когда посыльный возвращался и докладывал, что порядок во всем и повсюду полный, комполка уточнял:
— А что лазарет… не отстал?
— Никак нет, — отвечал посыльный. — Лазарет находится не в хвосте обоза, а в середке…
— Ну, ладно, ладно, — обрывал словоохотливого бойца Огородников, слегка морщась — уж больно не по-военному звучало это «не в хвосте, а в середке». — Все ясно, Чеботарев! — негромко окликнул. И Михаил на мухортом своем коне тотчас подъехал и пристроился рядом, выпрямляясь в седле, натянув поводья, весь внимание и готовность. — Табак у меня кончился, — неожиданно просто и буднично сказал Огородников. — Одолжи малость.
Чеботарев опустил поводья, невольно расслабляясь, достал из кармана кисет и протянул Степану. Тот, разглядывая вышивку на кисете, взял щепоть самосада и вернул кисет.
— Бери больше, — расщедрился Чеботарев. — Чего — как украл? Скоро махрой разживемся.
— Не говори «гоп» раньше времени.
— А чего? Неужто сомневаешься? — по-дружески, доверительно заговорил. — Да побьем, побьем мы их, сволочей, и в Черном Ануе, и в Белом, в Онгудае… и на всем мировом пространстве, побьем!
Огородников не стал возражать, и с минуту ехали молча.
— А я вот помню летом семнадцатого… — вклинился неожиданно в разговор ехавший чуть позади тот самый посыльный, который только что вернулся из арьергарда. — Тогда я в Николаевске служил. Вышли однова на улицу две колонны, одна за другой. Первая с лозунгами: «Война до победного конца», а вторая — «Долой войну». И «Вся власть — Советам!» Первая, пока шла по улице, таяла, как снег по весне, а вторая росла и росла, потому как народ примыкал и примыкал к ней на всем пути. Это я своими глазами видел.
— Вот в том и дело! — сказал Огородников. — Одни за Россию, но без народа. А другие — за Россию народную, пролетарскую. А где народ — там и победа. Так, Михаил? — дружески подмигнул своему другу и односельчанину. Тот не ответил, задумчиво улыбнулся, должно быть, что-то припоминая.
— А у нас в том же семнадцатом, весной, в запасном стрелковом полку тоже был случай, — вспомнил. — Происшествие, можно сказать. Построили однажды нашу роту на вечернюю поверку, сделали перекличку. А потом команда: «Запевай!» Тогда по уставу было заведено: после вечерней поверки исполнять царский гимн. Ну, команду, значит, подали, а рота молчит. Фельдфебель вторично: «Запевай!» А рота стоит, будто воды в рот набрала. «Вы что, оглохли? — наливается кровью фельдфебель, вот-вот вскипит. — Запевай!» И тут из строя голос: «А что петь?» Фельдфебель уже сдержаться не может: «Как что? «Боже, царя храни…» Память отшибло?» И из строя опять: «Дак чего ж его, царя-то, хранить, коли он уже скинутый напрочь? Давай другую песню!» И пошло. Фельдфебель растерялся. Вызвали ротного. Тот порядок навести попытался,
