В километре от днестровского моста - остановка.
Разведка принесла не особенно утешительные вести. Мост охраняется. На нем слышна немецкая команда. Это либо местная полиция с немецкой жандармерией, либо какое-нибудь подразделение из дивизии СС "Галиччина". Ее формируют в Галиции "профессор" Кубийович и "генерал" Карманович. Это старые прожженные петлюровские волки. Они по заданию немцев в содружестве с бандитами и полицаями проводят мобилизацию в Галиции. Я уже вторую неделю регулярно читаю "Львiвськi Вiсти". Смешная газета, набитая всяческой дребеденью. Там и про брачные и коммерческие дела. И про "разрешение фюрера" галичанам иметь свою дивизию СС.
Разведчики доложили:
- На том, южном, берегу копают окопы.
- Устанавливают пулеметы.
Базыма сделал вывод:
- Немец только под вечер нащупал наше движение и подбросил на машинах войска. Значит, занимают оборону наспех.
Руднев скомандовал:
- Ударить по не успевшему окопаться врагу!
- Третьей роте в разведке двигаться по обочинам шоссе!
Базыма, при свете фонарика, нанес распоряжения на карту.
- Ударить огнем на фланги. Мост с этой стороны шоссе оставить свободным. Его брать кавалерийскому эскадрону. Так и быть - в конном строю! - разрешил комиссар.
- Конная атака! - Усатый торжествовал.
- Не мало будет, Семен Васильевич? - тихо спросил Базыма.
- Охотников бери. Только быстро, не копаться!
Сегодня в авангарде третий батальон.
Комбат Матющенко до сих пор незаметно стоял позади начальства.
- Да где охотников наберешь? - развел руками Базыма.
Матющенко кашлянул в рукав.
- А зачем тебе охотников, старик? Мой батальон в авангарде.
- Батальон? Многовато. Каша будет.
- Это дело поправимое. Дам две роты. Хватит?
Базыма молчал. Матющенко обратился к Рудневу:
- Разрешите, Семен Васильевич!
- Хорошо!
Матющенко хлопотал у своих рот. Приглушенная команда, и вот они бесшумно исчезают по левой стороне шоссе. Так же по правой растаяли и третья рота и разведка.
Комиссар смотрел на светящийся циферблат часов.
- Двадцать - двадцать пять минут нужно, чтобы пехота добралась по лугу к реке.
Через четверть часа дал знак Ленкину.
Эскадрон тронулся тихим шагом. Пройдя полкилометра и почти поравнявшись со своей пехотой, Ленкин остановил коня. Прислушался. Уже слышны крики немцев и звон лопат. Роют окопы. Ленкин поднял плеть над головой. "Эх, ночка темная..." - и сразу перешел на галоп. Разведка, третья рота и роты Матющенки одновременно поднялись в атаку. Минута, вторая - и эскадрон уже на мосту. Еще миг - и он будет на правом берегу. Но тут немцы опомнились. Злобно выдувает из ствола смертельную малиново-синюю морзянку их пулемет.
Разведчики и автоматчики Карпенко уже у воды. Конникам пора бы проскочить на тот берег. Но на мосту каша. Половина эскадрона только вырвалась на дощатый настил и сразу же повернула обратно. Десяток коней попадали посреди пролета. Трещат перила под напором лошадиного крупа. Конь с седоком полетел в воду. Карпенко в тревоге подбежал к насыпи и закричал мне:
- Что же это такое? Неужели одного пулемета испугались конники Ленкина?!
Ко мне прибежал без седока с болтающимися стременами всхрапывающий тонконогий конь. Схватил его под узды. Это конь Саши Ленкина.
- Неужели убит Усач?
Конь дрожит и всхрапывает. Немного успокоившись, нагибает голову и трется мордой о мою грудь.
На мосту горячий бой. Видно, не взяли его с ходу. На насыпь выползли раненые.
- Товарищ подполковник... Вы? Эх, беда. На полном ходу выскочили на мост... А посередь его - такая хреновина...
- Эскадрон напоролся на ежи. Деревянные крестовины. Поставили возы поперек дороги.
- Колючим дротом все опутано...
- Где командир?
- Усатый? Он впереди скакал... Так и влетел через голову коня в эту проволоку...
Ленкин напоролся на баррикаду... Он за ней... между своими и чужими. А по всей этой каше хлестал немецкий пулемет.
Вот когда пригодились роты Матющенки. Это - настоящие пехотинцы. Ужом, по-пластунски, они ползли между повозками, трупами коней. Полетели в воду ежи.
- Карпенко! Огнем поддержать эскадрон!..
Но Карпенко и сам уж догадался. Его минометчики наладили свою "карманную" артиллерию. Были у него особые хлопцы - это минометчики ротных минометов. Все ближе и ближе к вспышкам немецкого пулемета подбирались огненные шлепки мин. Пулемет замолк.
Возы, опутанные проволокой, полетели в быстрину Днестра. Еще немного - и путь расчищен. С моста раздался крик Ленкина: "По коням! За мной!" Почти добежав до края, он упал и застрочил из автомата по мечущимся на том берегу врагам. А вдоль настила стучал галопом эскадрон.
Ленкин прижался к перилам моста. Мимо него мелькали и грохотали по доскам копыта коней.
Срывая голос, Ленкин заорал в нашу сторону:
- Карпенко! Прекрати огонь! Мои орлы на этом берегу...
Я отдал Ленкину коня.
- Вот спасибо. Думал - погиб мой Васька.
Следом за промчавшимся эскадроном мимо нас пробежали разведчики Бережного и Черемушкина, веселые и возбужденные. А скромная пехота Матющенки шире расчищала прорыв. Тихо поднимали с моста убитых и раненых и относили в сторону.
Медсестры наложили жгуты, сделали перевязки. Ранен в руку и комбат-три Матющенко.
А назад, к штабу, вихрем пролетел Михаил Кузьмич Семенистый.
- Товарищ генерал-майор! Командир эскадрона приказал вам доложить, что мост взят!
И добавил:
- ...лихим кавалерийским наскоком!
- Так и сказал доложить командир эскадрона? - переспросил Руднев: "лихим кавалерийским наскоком"?
- Нет, это я от себя, - уже тише ответил Михаил Кузьмич. - Не удержався... товарищ комиссар, - добавил он виновато.
Он знал - не любит комиссар пышных слов. Не хочет смышленый Семенистый подводить своего любимого командира.
Позади уже слышна команда. Затарахтели колеса. Обоз двинулся по занятому мосту через Днестр.
Я вспомнил мельком прочитанные в дневнике Руднева слова: "А люди все идут и идут... Вот уже два года, не имея ни крова, ни землянок. Идут все вперед".
Вот они идут через Днестр. Он бежит, извиваясь, туда, на родину.
Уже светает.
Смотрю вперед: голова колонны с конниками Ленкина исчезла за туманным поворотом извилистой реки. Равномерно проходили возы с боеприпасами, тачанки с ранеными. Они медленно выползали на мост, как бы рождаясь из предрассветной дымки Заднестровья.
Семен Тутученко замешкался на мосту, он собирал трофеи: ящики с гранатами, патроны. Обыскивал убитых по долгу службы: штабной архивариус!
Мы ехали рядом. Всегда веселый Тутученко был сейчас задумчив. Он смотрел на загорающуюся зарю, изредка оглядываясь назад.
- Ты что, Сэмэн? Чего зажурывся?
Взглянув на меня недоверчиво, Тутученко потрепал по ушам своего конька.
- Хотите, скажу. Увидел город. За два года - в первый раз. Это моя стихия. Я ведь архитектор! Я же мечтал строить красивые уютные дома, клубы, театры, парки, санатории, дворцы. Новые советские города.
Солнце выглянуло из-за Днестра. Оно осветило его возбужденное лицо. "Он не пьян ли? - почему-то подумал я. - Да нет, не похоже. Что-то очень нужно высказать человеку".
- Говорят, Киев разрушают. Я знаю его планировку, хотя никогда в нем не был. Я изучил много городов мира; я не заблужусь в Париже, Лондоне, Риме, Венеции, Милане, Генуе - я знаю их планировку до мельчайших деталей. Но Киев! Это же город-сад. Хоть вырос я в Москве, но если останусь жив, то обязательно Киев буду строить! Ох, какие удобные и уютные дома я буду строить. Для наших людей, что идут и едут перед нами... Честное слово, товарищ подполковник, они этого заслуживают!
И снова задумался. Я смотрел, как его руки, руки будущего зодчего, перебирали гриву коня. Дождутся ли они своего дела?
И уже совсем другим, веселым голосом архитектор продолжал:
- ...А на мосту было жарко. Вот еще чего придумала фашистская сволочь... рогатки. Поливал их пулемет жарко. Старшина эскадрона рядом упал. Прямо в сердце. А меня - чиркнула.
Он показал простреленную полу черного клеенчатого плаща.
Воздух сотрясли взрывы.
- Все в порядке. Все наши переправились, - совсем уже весело заключил Тутученко. - Все в порядке. Пускай теперь львовские полицаи сидят на своих рубежах! Пускай...
Люди устали. Но все были возбуждены и веселы. На ходу - разговоры.
Володя Лапин, задержавшийся на мосту со своим отделением, пристроился к штабу. Он торопился рассказать радистке Анютке Маленькой, как брали мост.
А люди все идут и идут.
25
Кроме гитлеровцев и прочей швали, с которой приходилось нам схватываться, был у партизан еще один враг. Руднев называл его: "враг номер два". Выпьет партизан перед боем лишнее, то ли для храбрости, то ли просто подвернулась она, проклятая, не вовремя, и погибнет нелепой смертью. Да оно и понятно. Бежит пьяный человек вперед смелее, но видит врага хуже, глаза у него неверные, внимание рассеяно, слух притуплен. Трудно "под мухой" заметить замаскировавшегося противника. Вот почему называл комиссар водку - "враг номер два".
