Действительно, пленных было много. Среди них оказалась важная жандармская птица. Поймали ее в доме владельца нефтяных промыслов, фольксдейча Гартмана. Офицер назвался сыном хозяина, совал в руки семейные фотографии, пытаясь уверить, что висевший в шкафу эсэсовский мундир принадлежит вовсе не ему. Взяли мы "сынка" в "невыразимых". Штатской одежды в комнате не оказалось. Офицер не обманывал нас: он действительно был и сыном хозяина дома, но вместе с тем и эсэсовцем. Отпускной билет, который не успел спрятать папаша, попал в мои руки. В нем значилось: Гартман служит в охранных войсках и выбыл в отпуск из части по семейным делам.
Мы двигались на запад; выступая из мглы, вырастали горы. Первый лесистый кряж. Черный, мрачный.
- Карпаты! - радостно закричал Горкунов.
- Подожди радоваться. Ты доберись сначала до них, - ответил ему опытный в горной войне разведчик Журов. - Тут все рукой подать. А попробуй - полдня протопаешь.
- Чепуха! Вперед, за мной, - скомандовал лихой Горкунов.
Мы шли в направлении села Манява.
Утро застало колонну в поле. Дорога все больше забирала в гору, извивалась, пока совсем не исчезла, штопором ввинтившись в туманную даль двух горных хребтов. Завеса ночной темноты тихо откатывалась на запад. Навстречу нам прибоем морской волны вырастали горы. Сине-зеленые гребешки этого невесть откуда вздыбившегося моря набегали на наш утлый караван. Он плыл навстречу гребням скал и зеленой пучине лесных диких громадин. Только пена туманов белела в ущельях.
Еще час-полтора, и мы достигнем заветной цели. Горкунов ориентировался по карте.
Впереди, в межгорье, зернышками рассыпанного на пахоте ячменя, прилепились хатки первого горного селения.
- Манява. Названия-то какие чудные! - усмехнулся он.
- Доберемся до села, придется дневать нам, - сказал я ему.
- Пройдем еще немного, во-он дорога в лес.
Он был по-своему прав. По приказу мы должны пройти до рассвета еще километров десять.
- Не успеем. Эта дорога - на подъем.
- Ничего. Надо втянуться в горы, - упорствовал Горкунов.
Горы впереди были покрыты дымкой.
- Так бывает у нас на Вологде, когда горит лес. Только здесь дышать легче, веселее, - заметил, очевидно, о горном пейзаже шагавший рядом с нами Митя Черемушкин.
- Погоди веселиться, наплачешься, - откликнулся Журов. Он из пограничников. Война застала его на венгерской границе в Карпатах.
Но Черемушкин не слушал Журова.
- Интересно, как тут зазвучат пулеметные очереди и взрывы гранат или минометные налеты?
- Еще наслушаешься, - в такт шагу ответил Журов.
Тут я вспомнил, что никто лучше Черемушкина не умеет по звуку определить систему оружия, направление стрельбы, а по количеству патронов и ритму очереди он угадывал, кто стреляет - немец или партизан. Мечтательные замечания Мити, оказывается, имели профессиональную окраску.
- Эх, черт... "Стрекоза"! - с досадой сказал Журов.
Мы придержали коней. Воздушный разведчик, заваливаясь на крыло, проходил вдоль колонны. Он то снижался, то набирал высоту. Я крикнул Горкунову:
- Федя! Надо размещать колонну.
- Чепуха! Вперед! Рысью - в горы! - глаза у него заблестели.
Я знал этот блеск и не любил его. Беспредельно смелый помначшатаба обладал одним крупным недостатком. Он не понимал разницы между риском солдата и командира. Личная отвага, безусловно, хорошее качество для партизана. Когда ты рискуешь собственной жизнью за других, это всегда привлекает к тебе людей на войне. Но легкомысленно рисковать чужими жизнями - совсем другое дело. За это я не одобрял Бережного, спавшего на марше.
Подъезжая к Маняве, я снова посоветовал Горкунову:
- Давай размещать отряд, Федя. Село удобное.
- Никаких размещений. Приказ! В горы - и точка! Колонна, за мной! Рысью! - И голова колонны протрусила по кривой улице Манявы. Разведчики, высланные Горкуновым, уже нашли проводника. Но старый гуцул с топорцем в крепких, мозолистых руках на все наши расспросы отвечал одно и то же:
- Дороги в горы нема. Таких дорог, чтобы войско прошло, нема. Ниц!
- Не может быть, - сказал Горкунов. - Скот в горы гоняете?
Старик снял шапку.
- То не дороги, а стежки. А для войска дорог нема. Каноны [пушки] не пройдут. - Старый гуцул смотрел на нас из-под лохматых бровей, недоверчиво и хитровато. - Дороги в горы ниц нема, - твердил он.
Горкунов замахнулся нагайкой и... опустил ее со свистом на круп коня. Конь взвился и заплясал, чуть не сбросив седока. Удерживаясь шенкелями, помначштаба распахнул тужурку. На его гимнастерке сверкнул орден Красной Звезды. Гуцул так и впился взглядом в грудь седока. И вдруг хлопнул бараньей качулой [высокая шапка] о землю:
- Чего паны-товарищи сразу не признались. Есть дорога! А я гляжу, що за войско таке?.. Есть дорога!.. Еще за цесаря побудована... Заросла вся, забыли ее гуцулы. Не знают о ней модьяры. А герману она не по силе. Пуп у него тонкий.
- Проводишь? - успокаиваясь, спросил Горкунов.
- Кто? Я? Старый гуцул, щоб не провел русске войско? Проведу! Щоб подо мною земля луснула, если не проведу. Русского солдата хоть на Говерлю, хоть на Поп-Иван...
- Пошли! Давай вперед, дед! Колонна, за мной!
Горкунов махнул плетью. Колонна тронулась. Пропустив мимо себя авангард, я тоже начал подъем. Вскоре седло съехало на круп коня. Я спешился и повел его на поводу. Подъем становился все круче. Непривычные к горам кони быстро выбились из сил. Люди еще брали подъем, подгоняемые манящей синевой горных кряжей. Люди эти были романтики и патриоты. Одного вида Карпат, на которые нацеливал нас приказ командования, было достаточно, чтобы увеличились наши силы. Но обозным и кавалерийским трудягам недоступны эти чувства, которые удесятеряют силы человека. Когда передние ноги становятся на почву, приподнятую на полметра выше задних, лошадь останавливается, тяжело поводя боками, а то и падает на колени. А задние все напирают. Вскоре движение совсем застопорилось. Образовалась пробка.
В это время из-за горного кряжа, заходя со стороны солнца, появилось первое звено самолетов. Сначала мы услышали только гул моторов. Лишь когда самолеты один за другим пошли в пике, мы узнали "нашу" тройку "мессеров".
- Защучили-таки. Теперь дадут пить, - беспокойно озираясь, сказал Журов.
Площадь между зданием школы и церковью в Маняве была забита обозом и пехотой. Нам с горы видно было как на ладони это скопление. Туда-то и направили вражеские летчики первый бомбовый удар. Затем самолеты зашли на штурмовку. Теперь досталось и передним.
Половина стояла на подъеме, не имея хода ни назад, ни вперед, ни в сторону. Люди разбегались по оврагам, но обозу не было пути. Обреченные кони стояли, понурив головы. Скошенные пулеметным огнем, они падали, преграждая путь уцелевшим.
За первым звеном пришло второе. Отбомбившись, и оно перешло на штурмовку. Только в десятиминутный перерыв между вторым и третьим налетами командирам удалось организовать ружейно-пулеметный отпор. Но еще две волны безнаказанно косили беззащитный обоз.
Самолеты перенесли весь огонь на голову колонны. Появились раненые бойцы. Падали убитые. В десятом часу удалось сбить один самолет. Он рухнул вниз, и взрыв, донесшийся из ущелья, заглушил возгласы ликования.
Бойцы вернулись к обозу. Растаскивая трупы лошадей, освобождая дорогу, мы изо всех сил тянули израненную колонну вверх. Туда манила своим зеленым шлычком бархатная шапка первой высоты, занятой нами в Карпатах.
Достигнув вершины, мы разбили временный лагерь.
Все занялись своим делом: кто перевязывал раненых, кто искал сена для коней, кто подсчитывал потери взвода, роты, батальона, а кто заглядывал в карту, нащупывая, куда вести отряд дальше.
Мы с Базымой и Горкуновым, ориентируясь по старинной двухверстке, нашли рядом с высотой цифру 936. Она означала, что гора, стоившая нам стольких усилий, крови и труда, была высотой всего в 936 метров над уровнем моря. С ее вершин открывался вид на Карпаты. Дальше на юг, запад и восток в хаосе вздыбленной земли уходили кряжи, хребты. Горы казались нам маленькими. Но карта говорила другое: рядом - 970, немного дальше - 1204, еще дальше - 1656, а где-то там, в далекой синеве, возвышалась лысая вершина. Указывая на нее, старый гуцул торжественно снял шапку.
- Говерля! То есть Говерля! Наивысша гуцульска верховына!
- А рядом?
- Поручь Говерли - Поп-Иван. Тоже верховына не мала... "Верховыно, смутку наш..." - запел старик речитативом.
- Ничего, заберемся и туда, - сказал Горкунов.
Меня возмутило это лихачество. Но я сдержался.
- Так. Неприветливо встретили нас Карпаты, - процедил сквозь зубы Руднев.
Базыма оседлал нос очками. Уже делая выводы, он рассуждал сам с собой:
- Это наша большая удача, что ночью в Россульне хлопцы пощипали четвертый полк. Ударь он после штурмовки, стоил бы нам дорого этот урок...
"Мессеры" отстали. Часа в три дня, грозно гудя пропеллерами, на большой высоте прошла девятка "юнкерсов". Они солидно покружились, но не обнаружили хорошо замаскировавшуюся колонну и ушли на запад.
