Ночью батальон тихо прошел окраиной Манявы и на следующий день, 22 июня, догнал соединение около села Пасечное.
И тут наступила очередь Матющенко. За инициативу и смелость его похвалили комиссар и Базыма. Начал было хвалить и Ковпак, но узнав, что поляк-инженер остался на промыслах, нахмурился. Когда же никто из командования батальона Матющенко не смог назвать даже фамилию человека, оказавшего нам неоценимую услугу, дед рассердился.
Он стал распекать комбата:
- Ты що, не понимаешь, как ты промазав?
- Та вже теперь понимаю, - скреб затылок Федот Данилович.
- От же ничего ты не понимаешь. Нам такие помощники сейчас до зарезу нужны.
- Та який вин помощник. Так, нейтральный панок.
- А що? Зразу щоб вин тоби руки по швам та ще и козырнув: явился по вашему приказанию. Нехай и не по охоте, а помогав...
Матющенко был объективный человек и любил это подчеркнуть.
- Так не, чого же, Лукашенко казав: пан охотно все показував. И толково так: що и - к чему...
- От и выходить, Лукашенко твий молодец. А ты?
Матющенко молчал удрученно.
- Те дядьки, що под силой оружия Сарнскую дорогу охраняли, потом же стали сами поезда пускать под откос?..
- И в моему батальоне есть из них двое.
- А тут чоловик сам на помощь к тебе пришов? Пришов. И який чоловик. Инженер - раз. Польской нации - два. А ты его назад до фашиста. Вешайте его на здоровьечко. Ой, Федот, Федот... Ну, що мовчишь?
- А що ж говорить...
- Ну хоть ошибку свою признаешь?
- Признаю.
- Какая ошибка? - спросил Ковпак.
- Первая - тактическая. От помощника отказався...
- А ище какая?
- Вторая - политическая. Национальный момент пропустив сквозь пальци, - упавшим голосом сказал Матющенко.
- А ище?
- Та хватит и цых двоих, товарищ командир, - взмолился Матющенко. И на черта було мне те вышки зачипать. Так и знав - не будет добра...
Все засмеялись.
- Оце и есть твоя третья ошибка, - тоже смеясь, сказал Ковпак. - То що ты промысла сжег - твоя великая заслуга перед нашими братами на фронте. Тебе грудь вперед держать надо. А з инженером - прохлопали верно. Объявляю батальону благодарность. А комбат хай подожде... Та не журысь - в приказе про це не буде написано. Это я так для твоего сведения. В общем - объявляю благодарность.
Матющенко, под предлогом подготовки к новому маршу, поспешил ретироваться.
Через полчаса начался марш.
28
Горы преподносили нам сюрприз за сюрпризом. Оказалось, что спускаться с крутой горы ничуть не легче, чем взбираться на нее. Если же вспомнить, что спускались мы ночью по забытой со времен первой мировой войны неезженной дороге, то понятно, сколько проклятий услышали горы за одну ночь и по адресу старого проводника гуцула и тех, кто проложил в первую мировую войну такой головоломный путь.
Аварии были на каждом шагу. Ломались колеса, летели куда-то в пропасть ящики со снарядами, патронами. Ездовые достреливали лошадей, поломавших ноги. А уж сколько шишек и синяков наставили себе и друг другу люди за эту проклятую ночь - и не счесть.
По спуску с высоты 936 протяжением по прямой не больше пяти километров (это, если переложить на плоскость карты!) ползли мы около шести часов. Меньше километра в час - вот темпы ночного горного марша.
Затем дорога стала более пологой, и колонна втянулась в ущелье. На дне его бежал ручей. Дороги там тоже не было, но ехать можно было по дну мелководного ручья. Мы потом поняли, что сделали непростительную глупость: пересекали кряж в то время, когда в горах надо ходить только вдоль кряжей. За эти сутки мы перекочевали всего-навсего через первый небольшой горный рубеж.
Ручей привел нас в долину реки Быстрицы. Вдоль берегов се проходит шоссе и узкоколейная дорога. Противник, отвлеченный разгромом 4-го полка и бросивший остатки имевшихся под рукой резервов на охрану нефтяных промыслов, отстал.
В долине Быстрицы уже светало. Вчерашняя бомбежка была всем хорошо памятна. Народ, поглядывая на небо, усердно погонял коней по шоссе. Большая часть их вышла из строя. Они посбивали себе копыта на каменистых дорогах. Непривычные к горам, еще два дня назад такие резвые кони еле тащились по каменистому шоссе. Обоз вышел из строя, пройдя по горам всего десять - пятнадцать километров.
Только пара небольших лошадок Павловского бойкой рысью обгоняла колонну. То ли его коняги родом из этих мест, то ли старый хозяйственник нашептал им какие-то колдовские слова, но "выезд" Павловского показывал класс резвости и быстроты. Помахивая хвостами, кони неслись, обгоняя уныло бредущий обоз, телеги с ранеными.
Сидя верхом на огромных битюгах артиллерийских упряжек, ездовые пушек изнемогали. Они устали понукать своих слоноподобных тяжеловозов. И с завистью провожали глазами повозку Павловского. Артиллерийские кони с усилием переставляли ноги с пудовыми копытами только под ударами кнута. А через секунду, жалобно опустив огромные добрые головы, они еле плелись по каменистой дороге.
- Расчахнулись, проклятые, - кричал, оборачиваясь на возу, Павловский. - Це вам не Пинские болота. И не степя-а-а... Тутечки дело поскладнее. И для германа тоже. Но и для нас.
Ездовые с ненавистью поглядывали вслед помпохозу. Велас повозочный санчасти (он же фармацевт и конский хирург) ворчал:
- Добре тебе языком молоть. Эх, нема правды на свите, щоб усе начальство перевелося.
Но оказалось, что правда еще существует на свете. Обгоняя обоз по краю обрыва, ездовой Павловского не рассчитал и вывалил своего хозяина в речку. К счастью, обрыв был невысок, дело окончилось синяками и шишками. Побарахтавшись с минуту в быстрой, но мелкой реке, Павловский под смех ездовых выбрался на берег. Из телеги вывалилось в реку два мешка сахару, мешок соли, несколько ящиков с мылом, литров тридцать водки, одеколон, мануфактура и еще множество бакалейных и галантерейных товаров.
- И де воно вмещается? Не меньше чем пивторы тонны. Не повозка, а пульмановский вагон, - разглагольствовал довольный Велас, кнутовищем показывая на черный ком шубы Павловского: словно расшалившийся щенок, ее рвала и метала Быстрица.
Народ повеселел.
- Ну, что, злая река? - спрашивал, смеясь, Базыма незадачливого помпохоза.
- Они ее подсластить хотели, - не удержался от насмешки Семенистый.
Намек на утонувшие два мешка сахару переполнил чашу терпения Павловского. Семенистый сразу после ядовитой реплики погнал коня в галоп. А вслед ему неслась отчаянная ругань помпохоза. Немного успокоившись, Павловский согласился с доводом Базымы.
- Река действительно злая!
Минер 4-го батальона Платон Воронько, взорвавший мост под Тернополем, ехал рядом со мной. Откинув непослушный поэтический чуб, он вдруг громко проскандировал:
По высоким Карпатским отрогам,
Там, где Быстрица - злая река,
По звериным тропам и дорогам
Пробирался отряд Ковпака.
Базыма хмыкнул себе под нос:
- Ничего. Получается! Мотив надо подобрать.
А когда совсем рассвело, мы, памятуя наши вчерашние приключения в Маняве, стали быстро размещаться в селе Зеленая.
Куплеты вновь сложенной песни уже ходили по рукам в коряво переписанных листках.
Он шумел по днепровским равнинам,
Там, где Припять и Прут голубой,
Чтобы здесь, на Карпатских вершинах,
Дать последний решительный бой,
пели в ротах на мотив "Казака Голоты".
"Последний ли? - подумал я. - И знают ли эти люди, всего полдня за этот месяц прожившие без боя, что им еще предстоит?!"
Дорога сворачивала влево, вдоль улицы Зеленой. А справа все шумела река Быстрица.
Кто знает, как она покажет себя, эта река.
А пока что:
По высоким Карпатским отрогам,
Там, где Быстрица - злая река...
гремит по колонне песня
Дни и ночи стрельба-канонада,
Только эхо по сопкам ревет
Партизан не желает пощады
И на помощь к себе не зовет.
Не зовет он далекого друга,
Что на фронте за тысячу верст,
Из-за Дона и синего Буга
Ты придешь к нам, наш сменщик, на пост.
Так пели партизаны 20 июля 1943 года в нескольких километрах от государственной границы Советского Союза.
29
В селе Зеленая мимоходом была разгромлена немецкая погранзастава. Пограничники отошли в горы без боя, побросав свои пожитки и чемоданы. Уничтожили только рацию и боеприпасы. Немецкая застава прикрывала широкую долину Быстрицы и ущелье Зеленой и Зеленички. Таким образом, выход на венгерскую сторону был открыт. По приказу Ковпака на заставе был оставлен батальон Кульбаки. Все соединение ушло в ущелье реки Зеленой.
После изнурительных маршей, закончившихся двумя трудными переходами в горах, стоянка нужна была до зарезу. Но почему Ковпак выбрал ее в ущелье Зеленой? - спрашивали мы себя.
Молодой разведчик Журов, бывший пограничник, робея и волнуясь, доказывал, что остановиться здесь - значит нарушить границу целого государства.
- Это же не какого-нибудь бургомистра или гебитскомиссара пощупать! О нарушении границы через несколько минут будут знать в Будапеште.
