— Так и есть, — воскликнул д’Артаньян, — я не ошибся! Я знаю этого человека: это — Менвиль. Что он тут делает, черт побери?
Глухой шум, усиливавшийся с каждым мгновением, отвлек его внимание в другую сторону. Шум этот был вызван появлением осужденных. На углу площади показался шедший впереди отряд стрелков. Гул и говор толпы превратились в оглушительный рев.
Видя, что Рауль побледнел, д’Артаньян ударил его по плечу.
Стоявшие у очага люди, услышав крики, обернулись и спросили, в чем дело.
— Ведут осужденных, — отвечал д’Артаньян.
— Отлично! — сказали оба и принялись еще усерднее разжигать огонь.
Д’Артаньян поглядывал на них с беспокойством. Ему было ясно, что эти люди, разводившие без всякой надобности такой сильный огонь, затеяли что-то недоброе.
Между тем осужденные уже появились на площади. Перед ними шел палач, а по сторонам по пятидесяти стрелков. Оба были одеты во все черное, оба бледные, но спокойные.
Д’Артаньян заметил, что они почти на каждом шагу приподнимались на носках и нетерпеливо смотрели через головы толпы.
— Гм! — произнес он. — Как они стремятся поскорее увидеть виселицу.
Рауль отступил назад, не будучи, однако, в состоянии совершенно покинуть окно. Ужасные зрелища также обладают притягательной силой.
— Смерть им! Смерть! — кричали пятьдесят тысяч глоток.
— Да, смерть им, смерть! — ревело несколько десятков особенно яростных голосов, точно отвечая толпе.
— Вздернуть их, вздернуть! Да здравствует король! — кричала толпа.
— Король? — пробормотал д’Артаньян. — Удивительно! Я полагал, что не король, а Кольбер приказал их повесить.
В эту минуту в толпе началась давка; шествие осужденных остановилось.
Люди со смелыми, решительными лицами, которых заметил д’Артаньян, так поспешно и энергично толкались, протискивались и напирали, что добрались почти до цепи стрелков. Процессия снова тронулась. Вдруг люди, приковавшие к себе внимание д’Артаньяна, с криком «Да здравствует Кольбер!» бросились на конвойных, которые тщетно старались от них отбиться. Позади надвигалась толпа.
Поднялся невообразимый шум и сумятица, слышались вопли ужаса, стук сабель, алебард и мушкетные выстрелы. Словом, наступил хаос, в котором д’Артаньян уже ничего не мог разобрать. Однако вскоре среди этого хаоса начало выясняться какое-то определенное намерение, чья-то воля.
Осужденные оказались вдруг вырванными из цепи конвоя; их потащили к кабачку под вывеской «Нотр-Дам». Увлекавшие их кричали: «Да здравствует Кольбер!» Толпа колебалась, не зная, чью сторону принять: стрелков или зачинщиков драки. Ее смущало то, что кричавшие: «Да здравствует Кольбер!» — принялись также кричать: «Долой виселицы! В огонь их! В огонь! Сжечь живьем этих воров, сжечь кровопийц!»
Эти крики решили дело. Толпа собралась сюда смотреть на казнь, и вдруг у нее явилась возможность совершить казнь самой, а это большой соблазн! Поэтому в одну секунду вся толпа оказалась на стороне бунтарей и тоже стала вопить: «В огонь грабителей! Да здравствует Кольбер!»
— Черт возьми! — вскричал д’Артаньян. — Дело, кажется, принимает серьезный оборот!
Один из людей, стоявших у очага, подошел к окну с горящей головней.
— Жарко становится! Ну, сигнал дан! — сказал он, обернувшись к товарищу, и вдруг поднес головню к деревянной обшивке стены. Дом был старый и вспыхнул в одно мгновение. Пламя с треском поднялось кверху.
К реву толпы присоединились крики поджигателей. Д’Артаньян, который ничего не заметил, потому что смотрел на площадь, почувствовал, что его душит дым и жжет пламя.
— Э, да вы устроили здесь пожар! — вскричал он, обернувшись. — С ума вы спятили, что ли, голубчики?
Оба незнакомца посмотрели на него с удивлением.
— Да ведь так было приказано, — сказали они.
— Приказано сжечь мой дом?! — загремел д’Артаньян, вырывая из рук поджигателя головню.
Второй незнакомец поспешил было на помощь товарищу, но Рауль схватил его в охапку и выбросил в окно, в то время как д’Артаньян спускал первого с лестницы. Рауль сорвал кусок загоревшейся обшивки и швырнул на пол. Убедившись, что пожара нечего больше опасаться, д’Артаньян снова подбежал к окну.
Сумятица на площади достигла предела. Вопли «В огонь!», «На костер!», «Да здравствует Кольбер!» смешивались с криками «На виселицу!», «Да здравствует король!».
Толпа буянов, освободившая осужденных, тащила их к кабаку. Менвиль во главе этой шайки кричал громче всех:
— В огонь! В огонь! Да здравствует Кольбер!
Д’Артаньян начал понимать, что осужденных хотят сжечь живьем, а его дом превратить в костер для этого.
— Стой! — крикнул он, став одной ногой на подоконник и обнажив шпагу. — Менвиль, что вы тут делаете?
— Дорогу, господин д’Артаньян! Дорогу! — крикнул тот в ответ.
— В огонь, в огонь воров! Да здравствует Кольбер! — продолжала реветь толпа.
Эти крики наконец вывели д’Артаньяна из себя.
— Черт возьми, что за гнусность! — воскликнул он. — Сжечь живьем людей, приговоренных лишь к повешению!
Перед дверьми толпа зевак, притиснутая к стене, загородила путь Менвилю с его отрядом. Менвиль выбивался из сил.
— Дорогу, дорогу! — кричал он, угрожая пистолетом.
— Сжечь их! Сжечь! — ревела толпа. — В кабаке разведен костер. Сожжем воров вместе с кабаком!
Не оставалось больше сомнения: дом д’Артаньяна был избран для зверской расправы с осужденными.
Д’Артаньян припомнил свой старый боевой клич, всегда оказывавший свое действие, и крикнул громовым голосом, способным заглушить пушечную пальбу, рев моря и вой бури:
— Ко мне, мушкетеры!
Ухватившись рукой за косяк, он прыгнул в самую середину толпы, которая в испуге шарахнулась от дома.
В один миг Рауль также очутился внизу. Оба обнажили шпаги. Мушкетеры, столпившиеся на площади, услышали призыв и, обернувшись, узнали д’Артаньяна.
— Наш капитан! Капитан! — закричали они в один голос.
Толпа расступилась под их дружным натиском, как расступаются волны перед кораблем. В этот момент д’Артаньян и Менвиль очутились лицом к лицу.
— Дорогу, дорогу! — кричал Менвиль, видя, что до двери осталось каких-нибудь два шага.
— Стой! — отвечал д’Артаньян.
— Погоди же! — крикнул Менвиль, целясь в него в упор.
Но прежде чем грянул выстрел, д’Артаньян шпагой толкнул руку Менвиля и затем проткнул ему бок.
— Говорил я, чтобы ты вел себя смирно, — заметил д’Артаньян Менвилю, свалившемуся к его ногам.
