Сначала ему показалось, что это кустарник так колет его, но вскоре жжение стало непереносимым. Глянув вниз, он увидел треугольную головку, впившуюся в ногу и вливавшую ему под кожу яд своей злобы. Узкие щелочки зрачков смотрели разъяренно; сероватые чешуйки кожи тускло поблескивали на солнце. Он вскрикнул, дернул ногой и отшвырнул змею, тут же свернувшуюся кольцами у самого обрыва. Трещотка на хвосте, на который он наступил, свирепо дергалась.
— Нет! — хрипло вскрикнул он, наклонившись и увидев следы укуса на темной коже. — Нет!
Он упал, больно ударившись о камни. Головокружение охватило его, желудок свела судорога, и он с трудом сдержал рвоту.
— Нет!
Сквозь страх он увидел, как пошатнулся мир. Он заморгал стекленеющими глазами, чувствуя, как начинает действовать яд, как огонь растекается по венам… Он в отчаянии оглянулся вокруг, — может, найдется что-нибудь острое, чтобы расковырять ранки и выпустить яд вместе с кровью, ведь он не мог изогнуться и отсосать его.
У него громко застучали зубы. Он смахнул выступившие на глазах слезы и ощутил бороздки, выбитые в скале. Глянув вокруг, он понял, что упал точно в середину Спирали. Начало и конец, рождение и смерть…
Он принялся ждать. Солнце медленно ползло по небу. Тошнота все усиливалась. Он чувствовал, как смерть подбирается к сердцу по его горячей вспухшей ноге.
Внезапно в воздухе зазвучали слова. Маленький Танцор посмотрел на безоблачное небо. Голос старухи раздавался у него в ушах так ясно и отчетливо, как если бы она стояла рядом:
Гад чешуйчатый, безногий,
На хвосте его трещотка
Полый зуб вонзает в тело
И вливает в кровь отраву
Кровь чернеет и густеет,
А змея угрюмо смотрит.
— Кто… кто ты?
Небо? Небо пламенеет,
Небо землю опалило,
Будто уголь раскаленный
Изменился вид созвездий,
И с ночного небосклона
Скрылись звери-великаны —
Белым прахом, жаркой пылью
От людей они закрыты
Там, где человек ступает,
Все меняется, и надо
Новую искать дорогу,
А не то погибнет Племя
Жизнь — не праздник, не веселье,
Ветер кожу обжигает,
Мало времени осталось
Знай плоды, коренья, травы,
Не сиди сложивши руки.
— Что тебе нужно?
В ответ лишь с новой силой подул сухой жаркий ветер. Непрерывно моргая, Маленький Танцор начал подниматься — выше, все выше… прямо в голубую неизбежность неба.
Тяжкий Бобр уже много лет не видел, чтобы лето начиналось такой жарой и сушью. Со времени сильных морозов ни разу не выпадал снег — если не считать отдельных снежинок, от которых и следа не оставалось уже на следующий день. Лишь в Бизоньих Горах, судя по собранным сведениям, влаги было более или менее достаточно. Бизоны, как будто зная это, отправились на горные пастбища — и в изобилии паслись на землях анит-а. Остальные стада мало-помалу рассыпались, и вскоре на равнинах можно было обнаружить только одиноких животных. У рек, где водный поток орошал прибрежные травы, охотники Племени много их убили, подкараулив из засады, — ведь было ясно, что рано или поздно животные придут в единственное место, где еще есть хоть какая-то вода.
Тяжкий Бобр передвигался вместе со своим основным селением, следуя за воинами. Путь оказывался извилистым — ведь приходилось считаться с повсеместным отсутствием воды. Шли они по израненной земле: пересохшие ложа ручьев и речек все глубже врезались в почву. Даже собаки выглядели изможденными: они тяжело дышали, пошатываясь под ношей, а их сильные лапы часто ранили острые камни.
Селение Тяжкого Бобра было не единственным селением Племени, двигавшимся на анит-а. С востока на них наступал Два Камня, а Семь Солнц шел к югу от устья Грязной Реки, там, где она сливалась с притоком Великой Реки. Усталые, измученные люди Лосиного Горла медленно двигались от Песчаной Реки. Они сообщали, что песчаные бури взметались до неба, так что весь воздух делался черным. Им уже приходилось есть своих собак.
Тяжкий Бобр прищурился, глядя на вздымавшиеся впереди вершины Бизоньих Гор. Там его воины должны одержать для него победу — а иначе ему придется худо, очень худо…
— Анит-а едят коренья и семена, — сказала ему когда-то Красная Яшма. — Может, это не такой уж плохой способ прогонять голод?
Он ударил ее и свирепо смотрел, как она лежала, прижимая руку к кровоточившему рту.
— Мы — люди, а не копатели грязи, как анит-а. Вышний Бизон и Вышний Мудрец дали людям бизонов, чтобы их есть. Мясо — еда, дающая силу, еда Силы. Коренья только ослабят моих воинов.
Он снова взглянул на вздымавшиеся перед ним Бизоньи Горы, покрытые сияющими снежными шапками.
— Нет, нет — мы пойдем туда, куда ведет нас Вышний Бизон. В этом году — да, в этом году мы овладеем горами.
Правда, люди говорили, когда не думали, что он может услышать: «Анит-а едят коренья — а что-то не похоже, чтобы это ослабляло их кровь!»
— Я захвачу ваши горы, — пообещал Тяжкий Бобр. — Клянусь душой матери. Клянусь кровью, что течет в моих жилах, я не позволю глупым женщинам отправляться на поиски кореньев и повышать голос в вигвамах, потому что они добывают еду! Нет! Ни один мужчина не станет заложником в этой ловушке. Им не удастся таким образом обратить вспять дело очищения Племени. Уж скорее мы все умрем на дротиках анит-а!
Он сжал кулак и погрозил горной гряде.
— Волчья Котомка! Дотянись… дотянись до него скорей! Наполни его твоим желанием. Действуй. Не медли!
Глава 22
Белая Телка проснулась с предчувствием надвигающихся событий. Сила лишила ее сон покоя, непрерывно вторгаясь в ту часть ее души, которая Зрела Видения. Образы последнего Видения не шли у нее из головы, резкие, четкие, яркие, — казалось, стоит протянуть руку, и она к ним прикоснется.
Итак, время наконец пришло. Она открыла глаза и оглядела уютную внутренность пещеры. В утренней безмятежной тишине она принялась рассматривать бесконечно знакомые предметы, висевшие на колышках и лежавшие в нишах в стене. Древняя Спираль, выбитая в глубине пещеры, невольно приковывала к себе взор. Солнце, вышедшее из-за далеких гор, осветило ее сияющим лучом света, который пробился сквозь щель в занавесе.
Она откинула назад волосы и пожевала беззубыми деснами, стараясь прогнать изо рта гнилой вкус ночи. Встала и принялась шуровать в теплой золе вчерашнего костра. Ее старые кости похрустывали и стонали, неохотно пробуждаясь. Кинула сухой коры на еще красневшие уголья и стала осторожно дуть. Вскоре огонь разгорелся, и старуха положила нагреваться кипятильные камни.
Танагер лежала под шкурами, высунув тонкую руку. Ее изящная ладонь была неподвижна, пальцы спокойно разжались. Из-под покрывал торчали пучки блестящих черных волос.
