762 Важное значение имели ритуальные пиры, где происходило «причащение» едой и хмельными напитками, совершались жертвприношения, связанные с отправлением религиозного культа. - См. Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. I. Хозяйство, семья, общество. II. Власть, право, религия. М., 1995 С. 66; Гуревич А. Я. Свободное крестьянство. . . С. 126, 127.
763 См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной Историографии. Л., 1990. С.162, 164, 167-168.
764 Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация... С. 151.
765 Там же. С. 136.
766 Там же.
767 Там же. С. 145.
768 Отсюда у него рассуждения о полюдьях у древлян и уличей, которые, согласно летописи, давали дань, а не полюдье.
769 См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород: Очерки истории Государственности, социальной и политической борьбы конца XII- начала XIII столетия. Спб., 1992. С. 122-123.
770 Ср.: Новосельцев А. П. Арабские источники... С. 24. Красноречивы в этом отношении некоторые детали, содержащиеся в документе более позднего времени — жалованной грамоте князя Мстислава Владимировича и его сына Всеволода новгородскому Юрьеву монастырю. Князья пожаловали обители волость Буйцы «съ данию, и съ вирами, и съ продажами» (ГВНП. С. 140, № 81). Чернецам, следовательно, было предоставлено право сбора названных волостных доходов (см.: Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV-начало XVI в. Л., 1971. С. 68, 85; Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. С. 78-79). Но когда речь заходит о полюдье, Мстислав говорит: «А яз дал рукою своею и осеньнее полюдие даровьное, полътретиядесяте гривьн святому же Георгиеви». Как явствует из источника, монастырь сам собирает волостные доходы в виде даней, вир и продаж, тогда как полюдье получает непосредственно от самого князя («дал рукою своею»), В этом мы слышим отзвук древней традиции неразрывной связи князя с полюдьем.
771 См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. С. 85-87.
772 См.: Щапов Я. Н. 1) Церковь в системе государственной власти... С. 302, 303-307; 2) Государство и церковь Древней Руси. С. 77-79.
773 Щапов Я. Н. Церковь в системе государственной власти С. 280.
774 Историк приводит свидетельства о церковной десятине, содержащиеся в Повести временных лет, Новгородской Первой летописи, сокращенном виде Пролога, Памяти и похвале князю Владимиру Иакова Мниха, Уставе князя Владимира, Житии князя Владимира и др. — Шапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси... С. 76-77.
775 Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси... С. 78-79.
Заключение
Произведенный в нашей книге анализ сведений, относящихся к истории рабства и данничества у восточных славян VI-Х вв., побуждает высказать ряд общих соображений, касающихся функциональных особенностей названных институтов. Важно при этом определить принцип подхода к осмыслению соответствующих исторических материалов. И здесь существенную услугу оказывает нам известный этнолог Люсьен Леви-Брюль, который замечал, что «знание пралогического и мистического мышления», свойственного древнейшим людям, может «служить не только изучению низших обществ. Высшие типы мышления происходят от низшего типа. Они должны еще воспроизводить в более или менее уловимой форме часть черт низшего мышления. Для того, чтобы понять высшие типы, необходимо обратиться к относительно первобытному типу. В этом случае открывается широкое поле для положительных изысканий относительно психических функций в разных обществах...».1 При таком подходе исследователь помучает возможность судить о явлениях позднеродового периода и даже эпохи классогенеза, опираясь на результаты исследования предшествующих стадий общественной эволюции.2 Что же следует сказать в этом плане о рабстве, данничестве, а также о первобытных войнах порождающих и первое и второе? Начнем с последних.
Свои представления о войнах в первобытном мире советские историки обычно выводили из высказываний Ф. Энгельса, содержащихся в его книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Характеризуя «военную демократию» как высшую стадию развития варварского общества, Ф. Энгельс писал: «Война и организация для войны становятся теперь регулярными функциями народной жизни. Богатства соседей возбуждают жадность народов, у которых приобретение богатства оказывается уже одной из важнейших жизненных целей. Они варвары: грабеж им кажется более легким и даже более почетным, чем созидательный труд. Война, которую раньше вели только для того, чтобы отомстить за нападения, или для того, чтобы расширить территорию, становится постоянным Промыслом».3 По Ф. Энгельсу, это было уже вырождением «древней войны племени против племени в систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ».4
Отсюда у наших ученых сложилось мнение, что война в качестве эпизодических столкновений «возникает уже на ранних ступенях общественного развития, но как массовая организованная форма (собственно война) получает распространение только в эпоху классообразования в антагонистических классовых обществах...».5 С распадом родовых отношений менялись военные цели: «Закат первобытнообщинного строя был закатом и первобытных войн. С переходом к классовому обществу появились неизвестные ранее мотивы для вооруженной борьбы (жажда захвата рабов, получения дани, грабеж скота, урожаев и другого имущества)».6 Следовательно, к войнам, особенно в высшей фазе первобытности, побуждал прежде всего материальный интерес. Однако некоторые новейшие исследователи предостерегают от однозначных решений на сей счет: «Представление, по которому главным стимулом развития войн является захват материальных ценностей, кажется несколько упрощенным».7 По их мнению, «причины войн в первобытном обществе могли быть экономическими, религиозными или моральными — борьба за спорную территорию, стремление к захвату женщин, потребность в человеческих жертвоприношениях, трофейных головах и (скальпах, каннибализм, месть и в меньшей мере желание овладеть имуществом, которое у первобытных собирателей, охотников и рыболовов, не представляло большой ценности».8
Едва ли следует сомневаться в том, что перечисленные причины возникали не сразу и одновременно, а в процессе длительной социальной эволюции, перехода этнических общностей из одного состояния в другое. Однако существовала, на наш взгляд, основная, фундаментальная причина войн, действовавшая на протяжении всей первобытной истории в прямом или опосредованном (и потому затемненном) варианте. Она лежала в сфере восприятия древних людей внешнего мира, всегда опасного и враждебного, грозящего гибелью и. стало быть, вызывающего потребность нейтрализации С этой точки зрения война есть порождение отнюдь не извечной "человеческой агрессивности", а тотального страха перед тем, что находилось за пределами "своего" родового или племенного круга.9 Она являлась способом самосохранения архаических обществ и своеобразной формой освоения первобытными людьми внешнего мира. Отсюда неизбежность войн в древности, их, так сказать, "естественный" характер.
Пресечение опасности, идущей извне, достигалось с помощью магико-религиозных действ. Вот почему они органически включались в военные дела. «Подготовка, проведение и окончание войн у первобытных племен сопровождалось магическими действиями и соблюдениями разных запретов: гаданием, толкованием снов и различных примет, колдовством, жертвоприношениями, воздержанием от некоторых поступков и пр. Магические песни и танцы служили одновременно и для самоэкзальтации воинов перед сражением. Воины шли в бой часто в праздничных, а также устрашающих нарядах или раскрашенными».10 Устрашение противника и духов, ему помогающих, есть по сути преобразованный страх атакующих воинов. Если оно не срабатывало, испуг в свою очередь овладевал устрашителями. По свидетельству Маврикия, склавины и анты, когда им приходилось «отважиться при случае на сражение», «с криком все вместе продвигаются вперед. И если неприятели поддаются их крику, стремительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса...».11
Эта воинская психология оказалась чрезвычайно живучей. Ее отзвуки слышны много позже. Московское войско, как явствует из рассказов иностранцев, вступая в бой, «двигалось нестройною, широко растянутою тол: пой, сохраняя только деление по полкам. При наступлении, музыканты, которых всегда в нем было множество, все вдруг начинали играть на своих трубах и сурнах, поднимая странный, дикий шум, невыносимый для непривычного уха. К этому присоединялся при самой атаке оглушительный крик, который поднимало все войско разом... Первый натиск старались произвести как можно стремительнее и сильнее, но не выдерживали долгой схватки, как будто говоря врагам, по замечанию Герберштейна: "бегите, или мы побежим"».12 Тут нет ничего специфически русского. Все юные народы прибегали к устрашению врага перед боем, что, похоже, имело ритуальный характер.13
