Слушать Хендерсона…
Жаль, что Урфин не может остаться на ночь. И Тисса не спит, лежит очень-очень тихо, чтобы не потревожить леди Изольду, но та заговаривает первой:
— Тебе страшно?
— Да.
— И мне.
В темноте ее рука находит руку Тиссы, и это прикосновение успокаивает. Наверное, Тисса все-таки заснула, потому что когда открыла глаза, то услышала тишину. Буря улеглась. А окна залепило снегом так, что рассвета не увидеть.
Вместо завтрака приносят одежду: сорочку из тонкой ткани, темное платье и гладкий чепец. Но выясняется, что сейчас его надевать не стоит. Тиссе предстоит еще одна процедура.
Ее проводят.
Нет, еще не казнить. У казни есть свой ритуал, сложившийся веками, и этот ритуал не терпит изменений.
Крохотная комната. Стул. И стол, на котором разложены ножницы всех размеров и ножи. Таз с пеной. Щетки. Над жаровней греются полотенца.
— Извините, леди, но такова традиция. — Лорд-палач указывает на стул.
Кроме него в комнате лишь Кормак. И он хмурится, разглядывая Тиссу, а потом говори:
— Право, в этой традиции нет смысла. Не стоит мучить девушку.
Холодное прикосновение металла к затылку. Щелчок. Прядь падает на пол, а Тисса не может сдержать слез.
— Оставь ее, Хендерсон.
— Чтобы ты потом обвинил меня в ненадлежащем соблюдении закона?
— Леди, скажите ему…
— Пусть… — Тисса способна еще говорить, — …все будет по закону.
Щелчок. И щелчок. Каждый звук заставляет вздрагивать и сжиматься. А ведь это даже не казнь… и Тисса должна взять себя в руки. У нее получается. Почти. Слезы не в счет.
Они тоже когда-нибудь да иссякнут.
— А теперь не шевелитесь.
Полотенце на плечах. Запах мыла. Пены. Бритва снимает остатки волос, и Тиссе до того неприятен звук — сталь по коже, — что она перестает рыдать.
— Вот почти и все…
Хендерсон вытирает остатки мыла теплым полотенцем и подает чепец.
— Надеюсь, обвинение довольно?
Ответа он не удостаивается. А Тиссу ведут назад. У нее есть полчаса на то, чтобы попрощаться с семьей. Но странно, что теперь у Тиссиных покоев на страже красные плащи.
И хорошо, что дверь из темного дуба надежно запирается не только снаружи, но и изнутри.
Урфин ждет.
Он больше не зол, скорее взбудоражен, хотя глаза по-прежнему темные.
— Я для Долэг письмо написала. Ты ведь передашь?
— Сама передашь. — Он говорит шепотом и, взяв Тиссу за руки, разглядывает пальцы. Они немного опухли и сыпью покрыты. — Хотя нет, оставь здесь. Пусть посмотрят.
Кто? И зачем?
Урфин же достает из кармана флакон с маслом, льет Тиссе на руки и втирает старательно, больно даже.
— Потерпи, родная, мне надо снять кольца. И цепочку тоже…
Вытирает и оставляет на столике.
Что он собирается делать?
Идет к двери. И в руке у Урфина старый ржавый ключ, который удивительным образом подходит к замочной скважине. Но ведь за дверью люди Кормака и…
…и комната без окон. Три свечи на канделябре. Стол. И женщина за столом. На ней черное платье Тиссы и ее же белый чепец. И когда женщина встает, то Тисса пугается — она видит себя!
Красное опухшее лицо. Набрякшие веки. Ороговевшие губы. Кожа шелушится и блестит.
Но это не Тисса… это…
— Пей! — У губ Тиссы оказывается фляга. — Пожалуйста. Я тебе позже все объясню.
Она глотает горькую настойку.
Это неправильно! Нельзя, чтобы другой человек заплатил за убийство, Тиссой совершенное! И что бы Урфин ни пообещал за такую помощь, все равно неправильно!
Только язык больше Тиссу не слушается. И тело тоже. Свечи перед глазами плывут и меркнут… ей не позволяют упасть, подхватывают на руки, передавая в руки другие.
— Нишхат, ты все понимаешь?
— Да, капитан.
Уже в покоях Кривой башни Урфин подаст женщине другой флакон, содержимое которого она осушит одним глотком, радуясь тому, сколь выгодную сделку заключила. Но нахлынувшее безразличие погасит радость, а следом придет странная немота. Ну и ладно, ей вовсе не хотелось разговоры разговаривать. Она позволит надеть кольца — простенькое из серого металла и другое, украшенное черным алмазом, и золотую цепочку сложного плетения.
И засмеется про себя — вправду получилось леди побыть…
Казнь проводили в маленьком внутреннем дворике, закрытом со всех сторон. Его вычистили от снега и раскатали ковры. Для нашей светлости вынесли стул и поставили жаровню. Кайя предпочел остаться на ногах.
…тебе не обязательно смотреть.
…обязательно.
Я не думаю о том, что произойдет здесь в ближайшем времени, потому что мысли и уж тем паче догадки слишком опасны. За нами наблюдают.
Лорд-канцлер в трауре и регалиях.
Леди Лоу, скорбящая вдова, чье лицо скрыто вуалью, но взгляд направлен на Кайя.
…Иза, что ты о ней думаешь?
Помимо того, что она — тварь? Остальные мысли весьма нецензурны.
…а Ингрид?
…в чем дело?
…вы ведь довольно близки. Какая она?
Мой супруг темнит, но сейчас не место и не время выяснять, чем же ему так интересна Ингрид.
…замкнутая. И несчастная. Кайя, помнишь, я просила тамгу?
…прости, забыл совсем. Для Ингрид?
…да.
…когда она уезжает?
…понятия не имею. Ты же меня запер. Она ждет ответа от Деграса. Но… мне неудобно. Я обещала помочь.
…я распоряжусь. Ей передадут тамгу.
И снова чудится мне что-то неясное, неуловимое. Недоброе.
Почему-то в голову лезет мысль, что меня заперли, защищая не только от Кормака. Но… ерунда же.
Снегопад начался, точно пытаясь поторопить неторопливое действо.
Выносят плаху. Устанавливают. Накрывают красной тканью. И в полной тишине я слышу, как бьется сердце Кайя. И мое собственное поддерживает этот же ритм.
Все будет хорошо… иначе никак.
Лорд-палач неузнаваем. Его лицо окаменело, а взгляд сосредоточен. Он одет в черное, с нарочитой простотой, и снежинки марают эту черноту. В его руках топор не выглядит таким уж огромным.
Урфин. Тисса. И я забываю, как дышать.
Доктор Макдаффин.
Рука Кайя ложится на затылок, и меня охватывает уже знакомое безразличие. Я вижу, как девушка подходит к плахе. Становится на колени и поворачивает голову влево, лицом от меня. Между белым чепцом и черным воротником — полоска кожи.
Кормак что-то говорит, но слишком тихо.
Палач заносит топор.
— Закрой глаза, — приказывает Кайя. И я не смею ослушаться.
Хруст. Какой омерзительный резкий звук. И звонкий голос леди Лоу:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
