свой рот работать.
— Думай, мальчик! Боже, мог ли я догадываться, что однажды стану служить твоим мозгом! Думай! Теперь у тебя есть идея, но она только закипает в тебе. В твоих книгах. Что-то, что ты прочитал. Она там, не так ли?
— В моих… книгах?
— Ты почти стал безнадежным, да? Я не могу сказать тебе, какая книга, если ты сам этого не знаешь, но следи за своими мыслями — вот, что я могу тебе сказать.
Мэтью показалось, или бестелесный призрак криво усмехнулся сквозь завесу красного дыма, разделявшего их? А затем ухмылка исчезла, как исчез и сам Слотер, но все же…
… оставалась одна идея.
Мэтью ухватился за эту мысль, следуя (как он надеялся) обратно во дворец. Его кожа горела, словно ее атаковало палящее солнце, сводящий с ума зуд заставлял чесать измученную бороду. На кончиках пальцев он почувствовал ту же зернистую пыль, которую снял с подушки в своей комнате.
Вместе с этим ему пришла еще одна мысль, которая будто звучала со дна колодца: Хадсон, разговаривающий с Мэтью после того, как он принял ванну и побрился.
А в качестве платы тебе нужно лишь вымыть ванну и подмести пол. Это достаточно просто, хотя там было немного пыльно, и моему носу это не понравилось.
Добравшись до дворца, который в густом тумане казался далеким, как Венеция, Мэтью сразу поднялся по лестнице в свою комнату, прикоснулся к фитилю лампы трутницей, посмотрел на свой запас книг и сразу понял, какую выбрать.
Он взял книгу, содержащую теории Плутарха о Дельфийском оракуле, и сел в плетеное кресло, чтобы снова перечитать то, что уже читал — сейчас это было жизненно важно.
Философ и эссеист Плутарх Херонейский, родившийся в 46 году н.э. и умерший между 119 и 122 годами н.э., много лет был жрецом в храме Аполлона на горе Парнас в Дельфах в Греции. Там он обслуживал молодых девушек-жриц, каждая из которых могла стать пифией — это были девственницы, посвятившие свою жизнь тому, чтобы оглашать пророчества от имени бога Аполлона. Согласно Плутарху, сотни людей из всех слоев общества — от фермеров до генералов — приходили в храм, чтобы задать вопросы Дельфийскому оракулу и получить ответы, которые частенько были даны в стихах. Насколько точными были эти ответы? Очевидно, достаточно точными, чтобы создать легенды вокруг Оракула, но Мэтью больше всего интересовало не это.
Насколько позволял его разум, он сосредоточился на той части описания, которая касалась фактического момента оглашения пророчества Оракула. Похоже, жрица всегда сидела в углублении ниже уровня пола храма, в священном месте, называемом адитон[54]. Тем, кто задавал вопросы Оракулу, не разрешалось входить в это место — они должны были стоять за его пределами.
Согласно Плутарху (а он, конечно же, знал это наверняка, ведь он всю жизнь работал жрецом в храме Аполлона), Оракул сидел над пневмой[55] — областью поднимающихся паров в адитоне. Плутарх отмечал, что жрица вдыхала пары, прежде чем ответить на вопрос, и Мэтью казалось, что это был опьяняющий природный газ, поднимавшийся к земле из ее недр. Он вызывал состояние повышенной одержимости.
Или, — размышлял Мэтью, — вызывал галлюцинации. Испарения, — подумал он. — Химический газ, поднимающийся из трещин в земле и дающий Дельфийскому оракулу то, что в древние времена считалось гласом Аполлона.
Он задавался вопросом: что еще такие химические газы могут сделать с мозгом. Искажать память, например? Или даже стирать ее? Создавать галлюцинации, которые кажутся настолько реальными, что становятся частью жизни?
Такой газ — какая-то его разновидность — наверняка был здесь. Он поднимался из вулкана или из какой-нибудь пневмы на другой стороне острова. Мэтью вместе со всем городом только что пережили эту волну, но, очевидно, это случалось здесь не один раз, потому что зернистая пыль была повсюду, она витала в дымке на море. Пыль оседала в каждой трещине, в каждой щели на Голгофе. И именно она забралась в нос к Хадсону, когда он подметал ванную. А первое воздействие вещества, стирающего память, началось с того момента, как «Немезида» прорвалась сквозь красный туман, окружающий этот коварный рай.
Мэтью отложил книгу в сторону. Он не мог быть до конца уверенным в своих догадках — в конце концов, он ведь не был химиком. Кто-то, у кого есть соответствующее оборудование, должен был проверить воздух… но пока можно было предположить, что весь этот остров был своеобразным адитоном, расположенным над обширной пневмой.
У Мэтью было и другое соображение: это вещество, искажающее сознание, загрязняло не только воздух. Оно, скорее всего, проникало во все, что росло на острове: фрукты, овощи, кукурузу, листья табака… Это вещество было в каждой съеденной птице, в каждом глотке вина, в каждой трубке, выкуренной на острове. Со временем оно могло просочиться в океан и заразить всю рыбу в окрестностях острова… а ведь лодки ежедневно привозят улов. По сути, это вещество было здесь повсюду, и от него было некуда деться. Сила подобных испарений заставляла молодых женщин Дневней Греции верить, что они слышат голос Аполлона… разве не могли такие же испарения заставить двух англичан, по какой-то причине оказавшихся на этом острове, считать себя королем и его верным советником?
Оставалась загадка исчезающей татуировки. Почему Профессор Фэлл смог увидеть ее там, где Мэтью не видел. Мэтью подумал, что Фэлл в своем непреклонном самоистязании ел и пил меньше, чем остальные, поэтому его разум оставался ясным. Возможно, здесь также работал эффект внушения: когда Фрателло сказал, что татуировки нет (а он сам хотел в это верить, ведь в противном случае у него пробуждались воспоминания о прошлой жизни), пневма заставила Мэтью поверить в то, что рисунка и впрямь нет. Другими словами, пневма заставила Мэтью верить в то, что ему говорили, как люди, стоявшие на расстоянии от адитона верили в ответы Дельфийского оракула. Но Фэлл, который был наиболее здравомыслящим из всех присутствующих, увидел татуировку, и на него внушение Фрателло не подействовало.
Мэтью рассмотрел еще
