Хадсон привязал поводья пегой лошади к низко свисающей ветке и с рапирой в руке начал продвигаться вперед — медленно, стараясь производить как можно меньше шума и беспокойно вертя головой.
Он вдруг задумался, было ли это болото настоящим? Или оно было извлечено из костей и трупов прошлого? Ведь оно было до жути похоже на то болото, через которое он, Бром и остальные десять оставшихся людей пробирались после битвы при Наардене на голландской низменности. Это была долгая осада: город был окружен голландцами и испанцами, а внутри оказались несколько сотен французских солдат, а также английских и шведских наемников. Одной из задач наемников было выбраться из Наардена глубокой ночью, попытаться уничтожить орудийные команды и завладеть самими орудиями. Но задание не было выполнено удачно и привело к гибели многих хороших солдат. Хадсон не участвовал в этой миссии, но в двадцать один год он знал, что война была славной только для политиков, которые сидели в капитолиях, попивая вино и слушая, полуприкрыв глаза, стратегию генералов, которые также командовали не из горячей точки.
Джентльменская война? Возможно, она была возможна для офицеров, которых захватывали в плен и обращались с ними почти как с гостями, чтобы их позже выкупили. Для захваченного же пехотинца лучшее, на что можно было надеяться, это перерезанное горло, а худшее — это смерть от тысячи порезов или яйца, затолканные в рот.
И это слава? Расскажите это могилам.
Хадсон двинулся дальше через болото. Птицы здесь больше не пели, а пронзительно кричали с деревьев. Он знал, что, если Бром находится в пределах слышимости, он уже знает о незваном госте.
Тринадцатого сентября 1673 года юный Хадсон Грейтхауз и Бром Фалькенберг, который был на два года младше, бежали из горящего города, когда голландцы и испанцы прорвались. Они отправились пешком в единственном доступном направлении — подальше от безопасных дружественных линий, потому что никаких дружественных линий не существовало. Земля была затоплена, когда голландцы открыли свои дамбы, чтобы затруднить передвижение вражеских войск, так что все вокруг превратилось в болото... точно такое же, как это. Они встречались с другими отставшими, пока не насчитали десять несчастных, усталых, голодных и — да — кровожадных молодых людей, ищущих не только убежища, но и плоти врага, в которую можно вонзить свои мечи.
В ночь на шестнадцатое сентября, под холодным моросящим дождем, они наткнулись на склад боеприпасов на возвышенности. Конечно, его охраняли, но войска там были третьесортными, и многие бежали, увидев, как разъяренные нападавшие убивают их братьев, не зная, что на них напало чуть больше десяти человек.
И там, в центре заброшенного склада, за вагонами и складом, в котором хранились бочки с порохом, стояла оранжевая палатка…
Хадсон остановился. Следует ли ему позвать Брома? Будет ли от этого какая-то польза? Вода доходила ему до колен, сапоги увязли в грязи. Это место было слишком подходящим, чтобы умереть здесь.
Хадсон пошел дальше — снова медленно и осторожно — пробираясь сквозь свисающую растительность. У него было ощущение, что Бром очень близко, и скоро все закончится.
Своего отца Хадсон почти не помнил: он был мимолетной тенью в его воспоминаниях. Отец был солдатом. Напрягаясь, Хадсон вспоминал: морщинистое, покрытое шрамами устрашающее лицо за кружкой эля… руку, ударившую его по затылку… руку, ударившую по лицу женщину, которая родила Хадсона. Когда отец ушел и больше не вернулся, челюсти нищеты широко распахнулись, чтобы поглотить мальчика и его мать. В двенадцать лет Хадсон пошел на работу в лондонские доки, где его руки и спина быстро окрепли. Затем, после того как мать умерла от приступов кровавого кашля в сырой темной дыре, служившей им надежным убежищем, Хадсон встретил старого солдата, который, — насколько мог с одной ногой, — работал: шил мешки, в которых таскали груз. Он-то и сказал Хадсону про армию. О, да, армия всегда ищет сильных молодых людей. Если армия не заберет тебя сама, есть много способов вступить в ее ряды.
Я знаю нескольких парней, которые платят хорошие деньги, чтобы наполнить лодку такими же джимбо, как ты… Моя нога? Проиграл мушкетной пуле, но позволь мне сказать тебе... такова была жизнь. Реальная жизнь. Жизнь, в которой ты вдыхаешь насыщенный аромат воздуха, а каждая прожитая тобой минута — это благословение. Жизнь, в которой ты различаешь все цвета восходов и закатов и знаешь, что это в любой момент могут у тебя отнять. Настоящая жизнь, она там. А здесь… все лишь игра. Просто прозябай здесь дни напролет и жди, пока тебе швырнут в лицо очередную порцию грязи. Жизнь солдата… за нее не жалко отдать ни руку, ни ногу. Я не жалею, что она была у меня. Да, сэр, какой толк с этой ноги без настоящей жизни?
Хадсон сделал еще один шаг.
Слева от него взорвалась вода.
Бром выскочил откуда ни возьмись, его лицо и одежда потемнели от грязи, зубы были оскалены в жестокой гримасе. В тот же миг меч понесся в сторону Хадсона, как клык гадюки. Хадсон уклонился в сторону, избегая удара в сердце, но меч вошел в кость на его левом плече. Он закричал и взмахнул рапирой, не вынимая ее из ножен — полуслепой от боли и грязи, застившей лицо. Когда он нанес удар, Брома уже не было на прежнем месте. Он с неимоверной скоростью успел вырвать меч из плеча Хадсона и снова обрушить его на своего противника. Хадсон успел увернуться и даже вытащил рапиру. Ножны он не выбрасывал, решив, что они пригодятся ему в бою. Он попятился от Брома, кровь струилась из раны на плече.
— Бром! — прорычал он. — Прекрати это!
Мелькнула ли тень узнавания на этом перепачканном грязью лице? Нет.
Бром сделал шаг вперед, и меч метнулся снова, нанося удар в лицо Хадсону, но он смог отбить его. Отклонил он и удар по горлу, который мог оказаться смертельным. Хадсон отступил, чтобы дать себе пространство, и едва не упал в грязь.
— Бром? Это Хадсон! — закричал он. — Ты меня не узна…
