Далее разговор перешел на мои личные пожелания. Была удовлетворена моя просьба об укомплектовании генерального штаба сухопутных войск подобранными мною офицерами. Разговор коснулся также высших командных должностей на фронте. Я заметил, что новый командующий войсками на западе не имеет достаточного опыта в управлении бронетанковыми соединениями и что поэтому я вынужден сделать предложение об использовании его на другой должности. Вдруг Гитлеру пришло в голову: “Между прочим, он является соучастником заговора!” Все трое – Кейтель, Иодль и Бургдорф – заметили, что фельдмаршал фон Клюге был “лучшим конем в конюшне” и что поэтому, несмотря на то, что он был осведомлен о подготовке заговора, от него нельзя отказываться. Таким образом, моя попытка незаметно удалить господина фон Клюге с Западного фронта провалилась. Так как Гитлер был, очевидно, лучше меня осведомлен о позиции фельдмаршала фон Клюге, я отказался в дальнейшем предпринимать какие-либо шаги в этом направлении.
При обсуждении служебных дел Гитлер сделал несколько замечаний, касающихся моей личности. Он сообщил, что моей жизни может угрожать опасность и что поэтому он отдал распоряжение тайной полевой [469] полиции об охране меня. Полиция основательно проверила также мою квартиру и автомашины, но ничего подозрительного не нашла. Впервые в своей солдатской жизни я решил поручить солдатам, отобранным из выздоровевших танкистов, нести непосредственно охранение моей квартиры и служебного помещения в штабе. Они честно несли свою службу вплоть до моей отставки. Время от времени производилась их замена.
Затем Гитлер, зная о моей болезни сердца, посоветовал мне проконсультироваться у его личного врача Мореля и делать у него уколы. Я принял это предложение и, вскоре явился на консультацию, но по совету моего берлинского врача отказался от вливаний, предложенных господином Морелем, так как лечение Гитлера, проводимое Морелем, было безрезультатным.
При покушении у Гитлера были повреждены правая рука, барабанная перепонка и евстахиева труба правого уха. Он очень быстро оправился от этого. Болезнь же его, проявлявшаяся в непрерывном нервном подергивании левой руки и левой ноги, что легко замечал каждый, кто с ним встречался, не имела никакого отношения к покушению. Психическая травма Гитлера была сильнее, чем полученное ранение. Свойственное его характеру глубоко укоренившееся недоверие к людям вообще, и к генеральному штабу и генералам в частности, превратилось теперь в ненависть. В связи с его болезнью, которая незаметно приводит к переоценке моральных понятий в психике человека, грубость превратилась в жестокость, склонность к блефу – в лживость. Он часто говорил неправду, сам не замечая этого, и заранее предполагал, что люди его обманывают. Он никому не верил. Беседы, которые и раньше с ним было очень трудно вести, стали теперь настоящей мукой. Он часто терял самообладание и не давал себе отчета в своих выражениях. В узком кругу своих людей он не встречал возражений с тех пор, как вежливый и предупредительный Шмундт был заменен неотесанным Бургдорфом. [470]
После беседы с Гитлером я бегло осмотрел так называемую “оперативную комнату”, т. е. место, где вчера было совершено покушение на Гитлера, о котором очень часто и много писали, и затем направился в служебное здание начальника генерального штаба сухопутных войск к своему рабочему месту. Помещение было пусто. Меня даже никто не встретил. Я обошел все комнаты и, наконец, натолкнулся на спящего ефрейтора по фамилии Риль. Я послал этого бравого солдата разыскать кого-нибудь из офицеров. Вскоре он пришел вместе с майором бароном Фрейтагом фон Лорингхофеном, которого я знал как офицера танковых войск, служившего в 1941 г. моим офицером для поручений в танковой армии. Я назначил Фрейтага моим адъютантом. Затем я попытался связаться со штабами групп армий, чтобы осведомиться об обстановке на фронтах. В кабинете начальника генерального штаба находились три телефонных аппарата, назначение которых мне не совсем было ясно. Я взял телефонную трубку. Ответил какой-то женский голос. Когда я назвал свое имя, девушка вскрикнула и повесила трубку. Прошло некоторое время, пока, наконец, мне удалось успокоить связистку и установить нужную мне связь.
Обстановка на фронте до 20 июля 1944 г. освещена в предыдущей главе. Она была потрясающей. Для того, чтобы исправить ее в какой-либо мере, нужно было в первую очередь сделать генеральный штаб сухопутных войск работоспособным. Этот главный орган, руководивший Восточным фронтом, был дезорганизован. Мой предшественник намеревался перевести генеральный штаб сухопутных войск в Майбахлагер у Цоссена под Берлином. Ряд отделов был уже размещен там: генерал-квартирмейстер со своими отделами, начальник военно-транспортной службы вооруженных сил и другие важные отделы. Органы связи в основном уже были переведены. Поэтому из Восточной Пруссии с большими трудностями удавалось поддерживать связь с [471] фронтом и заботиться о снабжении армии всем необходимым, что входило в обязанности главного командования сухопутных войск. Первое, что я должен был решить, – это определить место расположения главного командования сухопутных войск. Таким местом мною была выбрана Восточная Пруссия, где находился Гитлер и верховное командование вооруженных сил. Отделы, переведенные в Цоссен, нужно было немедленно вернуть.
Следующим мероприятием по восстановлению надлежащего порядка было укомплектование отделов штаба. Я пригласил генерала Венка, который был начальником штаба у Шёрнера, на должность начальника оперативного отдела и вскоре расширил его обязанности до функций начальника штаба оперативного руководства сухопутными войсками, подчинив ему, кроме оперативного отдела, еще организационный отдел и отдел по изучению иностранных армий Востока с тем, чтобы весь оперативный аппарат находился в единых руках. Во главе оперативного отдела был поставлен полковник фон Бонин, организационного отдела – подполковник Вендланд. Разведывательный отдел “Восток” возглавлял опытный офицер-разведчик полковник Гелен. Генерал-квартирмейстером вместо покончившего жизнь самоубийством генерала Вагнера стал полковник Толпе. Генерал-инспектором артиллерии при главном командовании сухопутных войск был назначен генерал Берлин, бывший мой артиллерийский советник во Франции и России, начальником службы связи вооруженных сил стал генерал Праун – мой старый начальник связи в кампаниях 1940—1941 гг. Пока эти люди ко мне прибыли, пока они втянулись в работу, прошло определенное время. Из прежних видных офицеров генерального штаба сухопутных войск остался на своей должности лишь один начальник военно-транспортной службы вооруженных сил – способный генерал Герке.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
