от недавнего разгрома Мамаева. В Москве царило ликование, и вовсе не думалось никем, что это нежданное бегство послов – к худу!
Не думалось! Да тут еще подоспели дела церковные. Генуя, разбитая на всех фронтах, замирилась наконец и в Константинополе, с неохотою заключив мир. И припозднившемуся русскому посольству стало мочно выехать на родину.
Дионисий Суздальский вовсю действовал во граде Константина и недавно прислал на Русь с чернецом Малафеем списки с иконы старинного письма почитаемого образа Богородицы Одигитрии (Водительницы), один в Суздаль, другой для церкви Спаса в Нижнем Новгороде.
Иконы обогнали московскую духовную чадь, что медленно двигалась на Русь с Пименом во главе, рукоположенным во митрополита Русского, и, по мере того как приближались послы, ползли и ширились слухи. Пимена уже твердо и многие называли убийцей Митяя, чему Киприан, естественно, отнюдь не препятствовал, сам с некоторым страхом сожидая встречи соперника своего. Решать, что содеять в толикой трудноте, должно было великому князю Московскому, и Киприан явился к Дмитрию с целым синклитом из Федора Симоновского, четырех игуменов прочих московских монастырей, а также брянского и рязанского епископов, случившихся об эту пору на Москве. Монашек, посланный Иваном Петровским, как и гонец княжого посла, Юрия Василича Кочевина-Олешинского, был тут же.
Вызвавший у Дмитрия гадливое омерзение суетливо-угодливый клирошанин врал, округляя глаза, трепеща перед великим князем, бормотал:
– Как на духу! Как на духу! Как убивали, не зрел! Не ведаю, что убивали!
Клирошанина увели. За Пимена сочли нужным вступиться Акинфичи: мол, оговорить всяко мочно, а ежели не виноват? Духовное лицо нелепо есть мирским судом судити!
Посланец Кочевина-Олешинского отвечал увертливо и непонятно и тоже врал. Монашка и гонца расспросили еще раз, порознь. Теперь Дмитрий хмуро гадал об истине, понимая, что ни один из допрошенных не ведает всей правды либо скрывает ее от него, великого князя, но что печатник Митяй доподлинно не сам погиб, но отравлен или удавлен при подходе к Царьграду и что смерть сия, во всяком случае, помогла именно Пимену получить вожделенное митрополичье звание… Он слушал гонца, начиная сопеть, все мрачнея и мрачнея, наконец прервал, стукнув кулаком по подлокотью золоченого кресла:
– Довольно! Долгов архимандрита Пимена, по заемным грамотам наделанных, я платить не стану! – сказал. И то, что назвал Пимена не владыкою, но архимандритом, домолвило остальное.
Киприан, что сидел на почетном месте покойного Алексия с выражением голодного настороженного пса, вдруг весь как-то слегка обвис и оплыл, и даже слабый окрас румянца явился на посеревшем было лице болгарина. Клирики значительно переглянулись. Федор Симоновский произнес отчетливо:
– Владыка Киприан ставлен Филофеем Коккиным, и низвергнуть его волен единственно собор митрополитов и епископов при патриархе Царского града! А посему нелепо есть Пимену имети мантию, клобук и посох с печатью митрополита Русского, каковые надлежат зде сущему владыке Киприану!
Об убийстве Митяя не было более произнесено ни слова. Духовные не считали себя вправе изречь такое, бояре молчали тоже, молчал и князь. Но участь Пимена была ими молчаливо решена. В тот же день вооруженный отряд детей боярских во главе с посланцами великого князя и с грамотою поскакал встречу возвращавшемуся обозу русичей.
Пимен до самой Коломны так ничего и не знал. Ехали трудно, несколько раз едва не попадали в руки степных Мамаевых воев – с гибелью властного темника многие его приверженцы, не признавшие Тохтамышевой власти, стали попросту степными грабителями. И вот наконец Ока, отвычная за два года далеких странствий, близкий дом, родина! Митяй и кошмар его убийства остались где-то далеко отселе, и в пространстве, и во времени. Пимен лишь здесь, подъезжая к Оке, почуял смутную тревогу, временем отравившую ему радость встречи с родной стороной. Но… Он оправдается, он объяснит Дмитрию! Да и не должны его выдать, за него вступятся! Многие… Сам Сергий… должен… А бояре? Василий Хвостов и иные прочие? Нелепо… Далеко! Давно! Впрочем, о Киприане он слышал, но надея была: уедет вновь в Литву Киприан, и дело с концом!
А впрочем, теперь затмевала все радость, отвычная радость встречи. И он был благостен! Высовывался в открытые окошки возка, благословлял, умиляясь каждому русскому мужику, каждой бабе…
По наплавному, от ледохода до ледохода устрояемому под Коломною мосту переправлялись на московскую сторону Оки. Синяя вода спокойно и мощно стремилась под ними, упруго обтекая смоленые борта барок, на которые был уложен тесаный дощатый настил. Глухо и гулко топотали кони. Уже по-за дубовыми тынами города завиднелся белый недостроенный храм, по вершине которого мурашами сновали люди, уже чаялась радостная встреча… Вооруженные дети боярские рядами окружили возок.
– Архимандрит Пимен? – произнес княжеский боярин, наклоняясь с седла.
С треском отлетели дверцы возка. Его волокли грубо, под руки, срывали с него мантию, крест и панагию. Он сам, дабы не вывихнули перстов, снял и отдал тяжелый перстень с печатью. Внутри все дрожало мелкою противною дрожью ужаса. Именно теперь вспомнился предсмертный хрип погибающего Митяя, судороги большого тела… Именно теперь! Он жалко, с неверною надеждою обернулся к спутникам своим… Бояре и клирики угрюмо молчали. Московская княжеская сторожа выволакивала из рядов тех четвертых, что когда-то вершили скорый суд над Митяем, – все уже было известно на Москве!
Без белого клобука, простоволосого, с растрепанною жалкою и редкою гривой седых волос, его взволокли на простое седло какой-то клячи, притянули к седлу арканом и, ни слова не говоря, съехавшись со сторон, помчали в опор. Он еще думал узреть князя, попробовать оправдаться, свалить смерть Митяя на Кочевина-Олешинского… Ни Москвы, ни князя Пимену даже и узреть не удалось. Поковавши в железа и пересаживая с коня на конь, его домчали прямиком до Чухломы и ввергли там в монастырское узилище.
Киприан, узнав о том от воротившихся княжеских молодших, широко, истово перекрестился. Грядущего не ведал и он, а потому почитал себя окончательно спасшимся от неудачливого соревнователя своего. Казнь убийц и расточение прочих принимавших участие в заговоре противу Митяя довершили его зримую победу в борьбе за Владимирский владычный престол. Таковы были великокняжеские и митрополичьи дела к осени 1381 года.
И только всходившая раз за разом перед рассветом хвостатая звезда продолжала тревожить московитов, упрямо обещая миновавшие, казалось, страну беды и разорения.
Глава тринадцатая
Ак-Ходжа от Нижнего повернул назад, действительно убоясь Дмитрия, но много лучше было бы для Москвы, ежели бы он не устрашил и повстречался с великим князем, приняв свою долю даров, поминок и почестей и, главное, переговоривши с Дмитрием и его боярами с глазу на глаз.
Тут вот и скажем, почему все же Тохтамышев посол так-таки не дошел до Москвы.
Старый суздальский князь, Дмитрий Константиныч, тихо умирал в Суздале. Гибель сына Ивана на Пьяне, двукратный погром Нижнего, оба раза выжигаемого татарами дотла, гибель, как казалось, всех гордых заводов и замыслов покойного родителя, ибо и Сура Поганая и Запьянье были испустошенны вконец, рознь сыновей, борьба с братом Борисом – все это в конце концов доконало его. Князь вроде бы даже не болел, но ослаб до полной убогости, до того, что подчас, в забывчивости, пачкал платье…
Князь стыдился слуг, хозяйственный обиход полностью предоставил ключнику и боярам, он уже ничем не правил и не руководил и только молился подолгу. Доконала князя и смерть жены. Анна умерла в одночасье, не лежав, не болев, а просто шла к себе, распушив слуг, плохо присматривавших, по ее мнению, за хворым супругом, и вдруг побелела, тихо охнула и медленно опустилась на ковер. Пока растерянные служанки хлопотали, несли, толкаясь и дергая госпожу, взваливали грузное тело княгини на постелю, она и умерла. И осталось одно – звать попа да гадать, как сообщить о том старому князю.
Дмитрий Константиныч приплелся, высокий, худой. Стоял, шатаясь, глядя растерянно на грозно потемневший неживой лик своей печальницы и ругательницы, так помогавшей ему жить, и думал… Нет, не думал он уже ничего! Опустясь на колени, приложился лбом к скрещенным холодным рукам и тихо плакал, вздрагивая, страшась и не умея уже и подняться с колен. Слуги поняли, подняли, увели…
Таковым стал некогда грозный супротивник московского князя Дмитрия, вырвавший было великий стол из цепких
