рук Алексия, когда нахлынули днешние события, завертевшие бессильного князя, словно щепку в водовороте.
Татарских послов принимал в Нижнем Борис. Василий Кирдяпа тоже был при дяде. Семен оставался с отцом в Суздале, но, всею душой стремясь за старшим братом, он только тем и жил, что надумает Василий за них обоих.
Борис, женатый на дочери Ольгерда, когда-то тягавшийся за власть со старшим братом и великим князем Дмитрием, перешагнувши пятый десяток лет, изрядно потишел. Тесть, Ольгерд, умер. От Михайлы Тверского восемь лет назад он отступился сам. Росли дети, Даниил и Иван Тугой Лук. Росла горечь несостоявшейся, злой и, как виделось уже теперь, напрасно прожитой жизни.
Василию Кирдяпе, который тут, в Нижнем, охранял интересы отца от возможных дядиных поползновений, подходило к сорока (и к тридцати – Семену Дмитричу, младшему сыну старого суздальского князя). В этом возрасте уже не колеблются. Последнее, что можно успеть содеять в жизни, надобно делать теперь. Дряхлый отец некогда отказался за них за всех от прав на великое княжение Владимирское. Кирдяпа никогда не признавал той «позорной» грамоты и злобствовал, как уже знаем мы, не всегда тихо. Но до сих пор ничем существенно изменить свою судьбу – судьбу рядового подручника Московского великого князя – ему не удавалось.
Час ли пробил, когда на престол Орды взошел Тохтамыш? Он, Василий Кирдяпа, вызвал давешнюю памятную резню в Нижнем, уничтожив Мамаева посла Сарайку с его дружиною. Теперь он, уже по тому одному давнему поступку своему, Тохтамышев друг! Так думал, так полагал Василий Кирдяпа, так созревал его замысел.
Добавим, что хотя нижегородские полки и пришли на помощь Дмитрию, но ни один из князей суздальского дома не был на Куликовом поле. Хотя им-то, родичам по Евдокии Дмитриевне великого князя Московского, совсем непристойно, казало, не участвовать в битве на Дону!
Татарский посол Ак-Ходжа был из Тохтамышевой Орды и в урусутских делах разбирался плохо. Про убийство Сарайки он, конечно, знал. Да и Мамаевы ордынцы, перешедшие на сторону Тохтамыша, наговорили много всего, наговорили такого, памятуя давешний свой разгром, что и поневоле мог думать посол о злобном коварстве и жестокости урусутов. Да к тому тут, в Нижнем, это и совершилось! Тут пала тысяча Сарай-ака, и сам епископ Денис приказывал русичам убивать посла татарского. Родичи Сарайки поклялись поймать Дионисия, ежели он поедет из Константинополя степью, поймать и предать лютой казни…
Татарских послов чествовали. Рекою лились русские стоялые меды, гордость Нижнего Новгорода, недаром самые искусные медовары обитали тут и отсюдова расходились по Руси! Лилось красное фряжское, жарилась на вертелах баранина и конина. Гостям подавали целых уложенных на долгие дощатые и серебряные блюда разварных и копченых волжских осетров, выносили жареных лебедей и гусей, покрытых перьями, с гордо выгнутыми на серебряных проволоках шеями (любимую утеху урусутской знати еще на целые века вперед), волокли кабаньи туши, студень, кисели и блины… Звучал хор, гудцы и домрачеи старались изо всех сил. Дружинники князя Бориса стерегли по всему городу: не обидел бы кто из горожан ненароком зарвавшегося татарина… Краю и городу было истомно кормить, поить и дарить всю эту жадную прорву, и все-таки Борис с Кирдяпою не торопились отпускать татар на Москву.
Подрагивая крыльями вырезного носа, поводя плечами, сказывал Борис послу татарскому про то прискорбное и пакостное дело, и все получалось у него, что виновата во всем была именно Москва, натравившая нижегородцев на татарское посольство.
– Гляди, Ака! – говорил Борис.
Оба, прохлады ради, вышли на глядень и обозревали город с его рублеными кострами и каменными храмами, тонущий в угасающем разливе вечерней зари.
– Гляди, посол! Тихо! Без московитов тихо у нас! Вот, на Москву придешь, тамо… – Борис вновь перевел плечами, не кончивши говорить. Уставился в летнюю призрачную мглу. Ему было трудно подбирать слова, ибо речь заволжских татар сильно разнилась от той, привычной, что была принята в прежней Золотой и вчерашней Мамаевой Орде, сильно отличалась и потому казалась варварской.
– Русски бояра молвят, виноватый в убийстве Сарай-ака твой сыновец, Василий? – В свою очередь, трудно подбирая слова русской речи, произнес татарский посол.
– Кирдяпа? Поговори с ним сам! – тяжело глянув в очи Ак-Ходже, отмолвил Борис. «„Русски бояра!“ – передразнил про себя татарина. – Поди, свои рассказали! Спросил бы лучше, за сколько баласов и кому продал племянничек жизнь этого дурака Сарайки. Не спросит! И я не скажу…»
Оба молча смотрели на вечереющий город. Багрянец зари уходил с последних, самых рослых шатров городских башен, и город погружался во тьму.
– Как тут светло! – сказал Ак-Ходжа по-татарски.
– Ты еще не был на севере, – возразил Борис. – Вот там светло! Серебряная вода и розовое закатное небо, во всю ночь. И тишина! – Оба надолго замолкли.
– Я буду говорить с Василием! – высказал наконец посол, поворачиваясь к Борису и твердо глянув тому в глаза. Борис кивнул, почти безразлично, с легким опустошающим облегчением перебрасывая на плечи племянника груз лжи и государственных оговоров, долженствующих опорочить великого князя Дмитрия.
Василий Кирдяпа говорил по-татарски значительно лучше Бориса. Необычный выговор посла мало затруднял его. Потому и речь пошла меж ними без особых обиняков сразу о самом главном.
– Гляди! – говорит, загибая пальцы, Василий, пронзительным зраком впиваясь в настороженный лик посла. – Ты веришь тому, что московиты разбили Мамая, дабы услужить Тохтамышу?
– Я не верю этому! – чуть помедлив, отвечает посол.
– Я тоже! – с напором продолжает Василий. – Дмитрий уже подчинил себе всех урусутских князей. Он хочет быть первым! Он не желает платить дани Орде! Сарай-ака был убит, ибо у Дмитрия стояли полки, готовые к бою, и он не хотел, чтобы Мамай уведал о том. Дмитрий хочет быть первым, и Орда погибнет, ежели ся возвысит Москва! Хан Тохтамыш тогда, в свой черед, испытает участь Мамая!
Ак-Ходжа гордо вскидывает голову.
– Тохтамыш объединил степь! – возражает он. – Ныне Белая, Синяя и Золотая Орда – одно! Тохтамыша не разгромить коназу Дмитрию!
– Да, ежели он будет один! – отвечает Кирдяпа. – Но вкупе с Литвой? Со всею Литвой, а быть может, даже и с Орденом? И с Польшей? Ежели это будет новый крестовый поход?
Василий видит, что посол молчит, сопит, думает. Вопрошает наконец:
– Почто говоришь – Литва? Литовский князь ратен коназу Дмитрию!
Кирдяпа медлит, улыбается чуть заметно. Стрела попала в цель! Он загибает палец:
– Князь Ольгерд, с коим был ратен Дмитрий, давно умер! А Ягайло пришел на Дон и стоял в одном часе конского скока, но он не участвовал в бою. Это раз! Литовские князья, старейшие Ольгердовичи, почти все были в войске Дмитрия, это два! Именно они выиграли битву. И третье: почему Дмитрий принял митрополита из Литвы, Киприана, вместо своего же ставленника Пимена, хотя допрежь того, как толкуют, ненавидел Киприана всем сердцем и даже выкинул его из Москвы? А Киприан – соратник покойного патриарха цареградского Филофея, который пытался объединить государей всех православных земель, дабы сокрушить совокупными силами неверных: османов и Золотую Орду. Сравни и помысли! Кабы не вражда Ольгердова с коназом Дмитрием, Филофей с Киприаном добились бы своего еще пятнадцать лет назад. И ежели теперь московиты с помочью Киприана заключают ряд с князем Олегом Рязанским, то каких доказательств надобно тебе еще, ханский посол? Ягайло – сын тверянки Ульянии. Он говорит русскою молвью. Ягайло совсем не хочет потерять Подолию, захваченную Ольгердом. Они сговорят с Дмитрием, и тогда не ведаю, кто победит в бою, они или Тохтамыш?
Посол сопит все громче. Он уже и не веря – верит.
– Почто ты говоришь такое?! – почти кричит он. – Как я узнаю, не тайный ли ты друг Дмитрия, ведь твоя сестра…
– Жена великого князя Московского. Да! Но отец, заключая сей брак, подписал отказную грамоту за весь наш род, навеки лишающую нас права на великое княжение Владимирское. Отец – тесть великого князя, а я кто? Не сегодня-завтра у меня отберут последние волости!
Василий произносит это страстно, придушенным, рвущимся к крику голосом, и Ак-Ходжа верит. Когда
