Чуть поодаль от главного, очевидно, пока еще бездействующего лица, громоздились массивные стены романской базилики. Домики под ярко-красными черепичными крышами вокруг казались игрушечными жилищами гномов, притулившимися к серой громадине собора.
Полуденное солнце немилосердно припекало сухощавого доминиканца прямой наводкой в выбритую тонзуру. Но он недвижимо немигающим взором уставился прямо перед собой, углубившись в личные или безличные раздумья, никого не видя и не слыша.
Тем временем за его спиной служители инквизиции суетливо воздвигали и спешно укрепляли на высокой поленнице-помосте тяжелый Т-образный крест. Неподалеку от монаха налицо застряла распряженная телега, — не понять с пивными или винными бочками. Рядом с ней переминались с ноги на ногу оцепившие место аутодафе ландскнехты, упакованные в гнутые железные кирасы, шлемы-морионы и капалины. За частоколом копей и алебард толпились, топтались, кучковались шумные нетерпеливые зеваки.
Доминиканец сурово оглядел разношерстную толпу ротозейничающих крестьян, торговцев, солдат; сумрачно посмотрел на двух собратьев-монахов, нервно теребивших пергаментные свитки за столом на ступенях собора; возвел глаза к безоблачному небу и стал про себя молиться, перебирая четки.
Всё и вся немедля застыли в почтительном молчании. Словно по команде прекратили галдеть подростки, обсевшие заборы и ветви деревьев. Притихли маленькие дети на руках у матерей. Даже множество мух, хлопотливо перемещавшихся между навозными кучами и провизией, выставленной на продажу, перестали жужжать.
Многие вздрогнули, когда на булыжной дороге неожиданно загремели обитые железом ободья, и раздалось лязганье лошадиных подков. Группа всадников, сопровождавших повозку, укрытую красной парусиной с белыми шестиконечными звездами, на всем скаку ворвалась на сельскую площадь. Дико завопившая орава простолюдинов мигом раздалась в стороны. Двух замешкавших ротозеев походя затоптали рыцари в красных плащах с черно-синими лотарингскими крестами.
Ландскнехты оказались расторопнее и успели освободить путь неумолимым крестоносцам. Повозка и рыцари, не спускавшие с нее глаз, остановились у самых ступеней базилики. Никто из них не спешился, не опускал обнаженного оружия, все молчали.
Сухопарый доминиканец еще минуту продолжал беззвучно молиться, потом повернулся к рыцарям и обменялся пристальным молчаливым взглядом с всадником в доспехах, выделявшихся алыми насечками. И тот, ни слова не говоря, не спешиваясь, отрывисто сдернул парусину с повозки.
Толпа жутко охнула, взвыла…
Под красным покровом скрывалась низкая клетка, сделанная из толстых медных прутьев, а в ней — скорченная фигура в остроконечном шлеме с опущенным решетчатым забралом и в полной броне. С ног до головы вороненые доспехи узника скованы, чуть ли не сплошь обмотаны тонкими до блеска отполированными стальными цепями.
Алый рыцарь коротко глянул на монаха, получил его неизреченное приказание. Резко отворил дверцу клетки, выволок наружу стальной кокон и со звоном, с лязгом, бряцанием и грохотом обрушил его наземь.
В панике толпа подалась назад и нечленораздельно, глухо зароптала, потому что узник легко поднялся на ноги, и звенящие цепи подобно пустой шелухе разом осыпались на каменные ступени. А солдатня из оцепления, испуганная не меньше обывателей, вразнобой заорала:
— Колдун!!! Чародей!!! Чернокнижник!!! Бей тамплиера!..
Рыцарей, немедля изготовившихся рубить и глушить бронированного колдуна, доминиканец заставил расступиться безмолвным повелевающим жестом. Он не спеша приблизился к фигуре в масляно блестевших черных доспехах и впервые высказался вслух, тихо и раздельно отдав приказ:
— Вытяни вперед руки, еретик.
— Конъюрационные цепи утратили силу, инквизитор. Я свободен, — лязгающим голосом отозвался из-под забрала еретик-тамплиер и презрительно скрестил на латной груди железные перчатки.
В то же мгновенье монах сорвал с пояса кипарисовые четки и одним молниеносным движением накрепко обвязал руки еретика.
— Ты заблуждаешься, тамплиер. Не в твоей власти освободить себя от бремени неведомого тебе добра и непознанного зла, — вымолвил инквизитор и медленно-медленно воздел над головой резное распятие яблоневого дерева.
— Зри и внемли истинной мудрости, нечестивое творение, — со старофранцузского языка доминиканец перешел на древнегреческий.
Мгновенно кругляшки и крестики кипарисовых четок ярко зазеленели. Тотчас пустили игольчатые побеги и снежно-белые острые корешки. Пестрой живой сетью они опутали пектораль, оплечи, наручи, латные перчатки тамплиера.
— Это все, что ты можешь, пес доминиканский? Твоему древу долго не удержать сталь моих крещеных извечным огнем доспехов! — ответствовал по-латыни инквизитору еретик-тамплиер.
Вдобавок он то ли голосом, то ли бронированными плечами лязгнул, скрежетнул отрывистым железным смехом:
— Хе-ха!!!
Тут же его зеленые путы начали понемногу дымиться, покуда монах-доминиканец не коснулся деревянных ножен на поясе.
— Тебе и твоей демонской стали не под силу противостоять тайной мудрости небес, еретик… Небесный холод обжигает, жар звезд леденит, — дал достойный ответ чародею невозмутимый инквизитор.
И по слову его кипарисовые ростки обрели новую мощь, потемнели. Толстым узловатым вервием они плотно обхватили запястья и латный ворот еретика. Пожелтевшие корни тоже сплелись воедино и бугристым канатом сдавили, намертво опоясали черные доспехи…
Негромкий голос монаха, набрав звучную органную глубину, стал слышен каждому на площади. Повсюду остолбеневшая, оцепеневшая, обомлевшая толпа обывателей, солдат, рыцарей-крестоносцев в немом параличе наблюдала за поединком двух могущественных мистагогов.
Воля и теургическое могущество инквизитора одолели чары еретика. И тот, повинуясь жесту победителя, пошатываясь, словно под ярмом невыносимой тяжести, проследовал за ним в боковой притвор базилики.
Кто-то в толпе радостно и облегченно завопил, заулюлюкал. Монах с неудовольствием оглянулся, и крикуны сию же секунду смущенно приумолкли…
Тут-то Филипп Ирнеев наконец осмотрелся, сообразил, что у него роль независимого и постороннего зрителя. И наблюдать вчуже за событиями — «как в демоверсии игры» — ему легче, привычнее, нежели полностью бездумно растворяться зрением и слухом в захватывающем зрелище.
Красочное видение отчасти отпустило его из тесных аудиовизуальных объятий. Причем добавило ему немало реалистичной детализации и ощущений, лишенных какой-либо приятственной зрелищности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
