— Да куда вы суетесь? Без вас построят социализм.
А газеты, повествуя о чистках, пылали ненавистью к бывшим людям, называли их классовыми врагами, брали на мушку какое-либо учреждение и перечисляли фамилии бывших помещиков, офицеров, чиновников или сыновей бывших, бывших, бывших…
А наверняка именно эти злополучные работяги старались особенно усердно и добросовестно, старались и за совесть, и за страх.
Я не знал, да и теперь не знаю более деятельного и усердного работника, чем мой отец. А тут он постепенно сник, у него опустились руки. Он привык всю жизнь сидеть за столом на службе и дома по вечерам редко выходил к гостям; чем-то занимался. Теперь потерянный ходил по квартире, останавливался в раздумье, опять начинал ходить. Однажды он подошел ко мне, когда я за своим столиком чертил очередную карту, и сказал:
— Послушай, научи меня чертить.
— Ах, папa, — ответил я, — для этого нужно долго тренироваться.
Он очень страдал от безделия. Привыкший нести главный груз семьи, он беспокойно говорил матери:
— Как мы будем жить?
— Образуется, — утешала она словами слуги Стивы Облонского.
Да, случайные переводы статей и заметки в журналы давали, в сущности, гроши. Но работать для отца было насущной потребностью еще со студенческой скамьи.
Однажды сестра Соня явилась из своего санитарного учреждения очень расстроенная. Ей сказали, что больше давать работу не будут, сведения по санитарной статистике признаны напрасной тратой средств, чуть ли не вредительством. Не знаю, посадили ли врачей — энтузиастов этого полезного дела. Очень может быть, что посадили. Так лишились заработка сестра Соня, сестра Лина и еще несколько семей из бывших.
А брат Владимир и я пока успешно трудились. И моя мать тоже немного зарабатывала. И дедушка получал доллары. Кое-как мы продолжали сводить концы с концами.
6
Однажды, уже в марте месяце, наша невестка Елена вернулась с покупками и сказала:
— Там у ворот народ толпится, там Бог знает что наклеено.
Я выскочил наружу. Люди подходили к воротам, читали, вновь уходили. И мы читали. На одном из столбов ворот был наклеен большой лист бумаги. Крупным почерком наш управдом, человек, к нашей семье отнюдь не враждебный, однако аккуратный исполнитель, написал (цитирую по памяти, но думаю — почти дословно):
Список лиц, лишенных избирательных прав по д. № 16 Еропкинского переулка:
1. Голицын Владимир Михайлович (старший) — бывший князь, бывший губернатор, бывший московский городской голова, бывший помещик, бывший домовладелец.
2. Голицын Михаил Владимирович — бывший князь, бывший предводитель дворянства, бывший член Московской городской управы, бывший помещик, бывший домовладелец, ныне нигде не работающий.
3. Голицына Анна Сергеевна — бывшая княгиня, иждивенка бывшего князя.
4. Голицын Владимир Михайлович (младший) — сын бывшего князя, нигде не работающий.
5. Голицына Софья Михайловна — дочь бывшего князя, нигде не работающая.
6. Голицына Елена Петровна — иждивенка бывшего князя.
7. Голицын Сергей Михайлович — сын бывшего князя, нигде не работающий.
(Сестер Маши и Кати в списке не было как не достигших восемнадцатилетнего возраста.) Далее шли:
8. Россет Александра Николаевна — иждивенка бывшего князя.
9. Бабынина Елизавета Александровна — бывшая помещица.
Других лишенных избирательных прав в обоих корпусах нашего дома не нашлось.
Вот так! В этом черном списке были явные передержки и подтасовки. Только о дедушке говорилось правильно. Мой отец никогда не был ни помещиком, ни домовладельцем. И неужели не шла в счет его одиннадцатилетняя служба после революции! И не работал он всего лишь последние два месяца, однако продолжал числиться на бирже труда. А брат Владимир — столько лет преуспевающий художник! А я — и чертежник, и студент! Сестра Соня, правда, осталась на перепутье, но до того усердно считала заболевших москвичей. А бедная наша тетя Саша: после окончания Смольного института она более сорока лет служила гувернанткой в разных семьях! А наша соседка Елизавета Александровна попала в список только потому, что жила в одной квартире вместе с нами. А будь ее соседями обыкновенные граждане, никогда бы ее не ошельмовали. В Москве многие бывшие помещики, но не титулованные, продолжали жить более или менее спокойно.
Отец послал меня посмотреть, вывешены ли подобные списки у других домов. Я прошелся по нашему переулку, повернул на Остоженку, повернул на Мансуровский переулок и вернулся домой.
Да, на некоторых дверях или на воротах списки были, потом выяснилось не везде их успели составить. Поражались, сколько в Москве оказалось бывших титулованных, бывших генералов, помещиков, офицеров, жандармов, городовых, попов, дьяконов, нэпманов, фабрикантов. И сколько их сыновей и дочерей! В газетах всех их называли нечистью и классовыми врагами. Среди наших родных и друзей в списки лишенцев попали: братья отца — Николай и Владимир с семьями, Урусовы, Осоргины, Самарины, многие старушки, в Сергиевом посаде — оба мои дяди — дядя Алеша Лопухин и дядя Владимир Трубецкой с женами, Истомины, многочисленные монахи. Оказались лишенцами также именитые граждане Станиславский и Остроухов — директор Третьяковской галереи, попал известный профессор-медик Абрикосов как сын фабриканта.
Потом спохватились. В газетах появилось слово «перегибы», промелькнуло в какой-то статье, что в списки зря включили много молодежи.
Рассказывали, что явились представители власти к Станиславскому, просили у него извинения, предлагали:
— Напишите заявление, и мы вас сразу восстановим.
А он уперся:
— Вы меня лишали, вы меня и восстанавливайте. Заявления писать не буду. Сами распутывайтесь.
Не знаю, чем кончилось дело. В книге "Моя жизнь в искусстве" автор не упомянул об этом эпизоде из своей биографии.
Абрикосов подал заявление и был сразу восстановлен. А судьба Остроухова сложилась совсем печально.
Когда в конце 60-х годов я работал над книгой о Поленове — "Солнечная палитра", мне в ЦГАЛИ подали объемистую папку — "Фонд И. С. Остроухова". В ней я обнаружил черновики нескольких его заявлений в разные инстанции в связи с лишением избирательных прав как бывшего фабриканта, черновики его писем Луначарскому, другим влиятельным лицам. И я ужаснулся, как издевались над талантливым художником, столько сделавшим для русского искусства! Тогда же его изгнали из Третьяковской галереи, и он вскоре умер: судя по этим документам, — от переживаний…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
