а младший, получив деньги, тут же мотанется за бутылочкой. А когда вернется через десять–пятнадцать минут, за столом уже будет сидеть Зоя. И только тогда Евлентьев поймет, что выжил, только тогда, не раньше.
Наверное, все так бы и случилось, и Евлентьев уже надел куртку, уже напялил на голову вязаную шапочку которая придавала ему вид легкомысленный и задорный, уже стоял у двери и, глядя в насмешливые глаза Анастасии, произносил бестолковые и лживые слова о том, что ему нужно где–то быть, кого–то видеть, что–то сделать… Когда Анастасии надоело его откровенное вранье и она сказала обычное свое «Катись!», раздался телефонный звонок. Евлентьев оказался к аппарату ближе и поднял трубку.
— Слушаю! — сказал он с надеждой получить еще один повод слинять на вечерок из дома.
— Жив? — прозвучал незнакомый голос.
— Да, вроде…
— Не узнаешь? Вчерашний твой собутыльник… Ну? Напрягись, напрягись немного!
— Елки–палки! — заорал Евлентьев, узнав Самохина. — А я не врубился, представляешь!
— Встречаемся через пятнадцать минут. Станция метро «Белорусская» — радиальная. Рядом табло пригородных поездов. Вот у этого табло.
Пятнадцати минут тебе хватит, чтобы дойти пешком. Вопросы? Возражения?
— Да вроде того, что… — начал было Евлентьев, пытаясь сообразить, что ему ответить, но Самохин прервал его.
— Вот и отлично, — сказал он, и из трубки тут же послышались частые гудки.
— Ни фига себе, — пробормотал Евлентьев, опуская трубку. — Через пятнадцать минут на Белорусском вокзале…
— Самохин? — спросила Анастасия.
— Он самый.
— Пойдешь?
— Конечно.
— Ну–ну… Ни пуха ни пера.
— К черту! — сказал Евлентьев и вышел. Пытаясь закрыть за собой дверь, он увидел, что ее придерживает Анастасия. Едва ли не впервые за последние дни она смотрела на него серьезно, даже встревоженно. — Ты что–то хочешь сказать? — спросил он.
— Да… Будь осторожен.
— Ты, наверное, что–то предчувствуешь? — усмехнулся он. Евлентьев с радостью отнесся к звонку Самохина, он позволял ему легко, без объяснений выйти из дома. Настроение Анастасии он не принял и о предчувствии спросил только для того, чтобы уйти легко и быстро.
— Тревога, Виталик… Не знаю откуда, но во мне тревога.
— Опять приметы?
— Да, Виталик, да.
— Какие?
— Дурные. Вчера, когда ты с Самохиным гудел, в окно птица залетела…
— Да, это серьезно, — кивнул Евлентьев. — А что потом сталось с птичкой?
— Ты не будешь столько пить?
— Не смогу, Анастасия!
— Сможешь… Но не надо этого делать… Оставь мне телефон Самохина.
— Он просил никому не давать.
— Правильно, не надо никому сообщать его номер, — Анастасия взяла с телефонной полки карандаш, сдвинула в сторону плащ на вешалке и, выбрав на обоях свободный пятачок, обернулась к Евлентьеву. — Это телефон для чрезвычайных случаев… Я не буду звонить каждый раз, когда ты задержишься на час, на два, на три… Понял? Я позвоню, когда тебя не будет сутки, двое, трое…
— Думаешь, такое возможно?
— Да. Казнясь, что–то преодолевая в себе, Евлентьев все–таки продиктовал номер телефона Самохина, не смог отказать. Он уже хотел было сбежать по ступенькам, но Анастасия опять остановила его.
— Подожди, — сказала она и прошла куда–то в глубь квартиры. Вернулась через минуту и, опасливо осмотрев площадку, убедившись, что никого, кроме них нет, протянула Евлентьеву что–то небольшое, зажатое в худенький кулачок.
— Что это?
— Баллончик.
— Зачем?
— На всякий случай. Для поддержки штанов.
— Откуда он у тебя?
— Хороший человек подарил. Он любит меня, дуру, заботится обо мне и делает все, чтобы меня никто не обидел. А я люблю тебя, дурака, и делаю все, чтобы тебя, дурака, никто не обидел.
— Ценю.
— Только это… Осторожней с ним… Это очень сильный газ.
— Нервно–паралитический? — страшным шепотом спросил Евлентьев.
— Он самый, — и Анастасия захлопнула дверь. Евлентьев постоял, повертел в руках небольшой черный баллончик, украшенный замысловатыми желтыми разводами, и, поколебавшись, сунул его в карман куртки. Примерился к нему там, в кармане.
Баллончик плотно улегся в ладони так, что прямо под большим пальцем оказалась широкая вмятина кнопки, покрытая мелкой насечкой. Зажав баллончик в кулаке, Евлентьев повертел им перед глазами, посмотрел на себя как бы со стороны и убедился, что вещицу Анастасия дала совсем неплохую.
Евлентьев узнал Самохина далеко не сразу. Тот пришел в какой–то неприметной серой куртке, в синих джинсах, на голове, естественно, была вязаная шапочка. Он стоял у табло расписания поездов, которые отправлялись в сторону Голицына и Можайска или же приходили с той стороны. Руки в карманах, поднятый воротник, замызганные туфли… Нет, ничто в нем не напоминало того крутого парня, с которым он встречался всего сутки назад. Евлентьев какое–то время топтался в стороне, присматриваясь. Настороженность Анастасии передалась ему, и он словно пытался увидеть то, что невозможно было заметить, стоя лицом к лицу.
— Привет, — сказал Евлентьев, пристраиваясь сбоку.
— А, это ты, — не оборачиваясь, произнес Самохин. — Как здоровье?
— Уже лучше. А ты? — Я еще два дня буду терпеть, маяться и проклинать себя за дурость. Три ночи мне нужно отоспать, чтобы окончательно в себя прийти. Прошла только одна…
Пошли прогуляемся.
И Самохин, так и не взглянув на Евлентьева, направился в переход под мостом. Выйдя с противоположной стороны, они свернули влево, по ступенькам поднялись на мост, потом спустились уже к Ленинградскому проспекту. Подойдя к часовому заводу, повернули направо и оказались на совершенно пустой улочке, которая вела к издательству «Правда». Самохин зябко поднял плечи. Лицо его, такое румяное вчера, было небритым, бледным, почти зеленоватым.
— Значит, так, Виталик… Я сегодня плохой, придется тебе немного выручить меня… Ничего сложного, небольшая поездка.
— Куда?
— В Одинцово.
— О, так это совсем рядом, — у Евлентьева с души отлегло, он опасался, что придется нечто грраздо хлопотнее.
Холодный весенний ветер дул прямо в лицо, и оба шли, наклонившись вперед, ссутулившись, сунув руки в карманы.
— Да, полчаса на электричке, — подтвердил Самохин.
— А что там?
— Пара пустяков… Значит, так… Ты выходишь из первого вагона, садишься на автобус номер два и едешь до магазина «Маринка». Остановка так и называется, «Магазин «Маринка». Это будет улица Парковая. Тебе нужен дом четырнадцатый…
— Подожди, запишу, — Евлентьев сунул было руку в карман, но Самохин остановил его. — Не надо… Запоминай.
— Слушай, я чувствую себя Штирлицем! — хохотнул Евлентьев.
— Чувствуй себя кем угодно… Это твое дело, — проговорил Самохин, и Евлентьев явственно уловил в его голосе отчужденность. Жестковато ответил Самохин. Он, видимо, сам понял, что слегка перегнул, и, как бы извиняясь, толкнул Евлентьева плечом. — Ты не имей на меня зуб, ладно? Я сегодня плохой, поэтому могу говорить только о деле, да и то с трудом.
— Понял, — ответил Евлентьев с преувеличенной исполнительностью.
— Так вот… Улица Парковая, дом четырнадцать, квартира двадцать восьмая…
— Кого найти?
— Никого
