«В течение длительного времени после начала войны союзники поставляли нам только те излишки предметов военного снабжения, которые заведомо превышали их потребности. При этом они ожидали от нас проведения таких крупных операций, которые почти превосходили их собственные возможности, несмотря на то, что конференция в Шантильи утвердила принципы согласованного оперативно-стратегического планирования военных действий, единства целей и общности материальных средств их достижения. Последнее я считаю умозрительным построением, чем практически действующим правилом»[1077], — констатировал генерал Гурко.
Огромной проблемой стала транспортировка военной продукции. Катастрофически не хватало собственного транспортного морского тоннажа, который физически мог перевести лишь половину запланированных объемов поставок. Только в Нью-Йорке к октябрю 1915 года скопилось 8 тысяч заказанных Россией вагонов, которые нечем было вывезти. Основные морские перевозчики — Англия, Франция, Япония — сами нуждались в свободном тоннаже. Оставалось только умолять Лондон о выделении транспортов для доставки американских грузов. Но куда их везти?
Замерзающий Архангельский порт, соединенный с остальной Россией узкоколейкой, с потоком грузов не справлялся. Маршрут вокруг Африки — во Владивосток и через транссибирскую магистраль, помимо того, что был крайне долог и неэффективен, оказался неприемлем и из-за порчи грузов в результате перепадов температур, и из-за потерь при транспортировке. К этому добавлялось воровство на российских станциях. Например, не было практически ни одного аэроплана, который доходил бы до армии в комплекте, наиболее частой потерей были магнето, которые, однако, за очень большие деньги можно было приобрести на питерских барахолках. Положение заметно улучшилось после того, как удалось построить железную дорогу в незамерзающий порт Романов-на-Мурмане (будущий Мурманск) и расширить колею от Архангельска до Вологды (к началу 1916 года).
Всего за первые годы войны Россия ввезла из-за границы около 10 % отправленных в армию орудий и снарядов, четверть винтовочных патронов и около половины винтовок и пулеметов (в основном американских). Но это было гораздо меньше необходимого, проблема хронических задержек с поставками не была решена. Так, в Англии было заказано с конечными сроками получения не позднее конца 1916 года 10 500 пулеметов, получено — 628; во Франции — заказано 4800, получено — 500. Россия запросила более 15 млрд патронов всех видов, а реально всеми зарубежными странами было поставлено 150 млн в 1915 году и 833 млн — в 1916-м. То же происходило с артиллерийскими стволами и снарядами[1078]. Британский премьер Дэвид Ллойд-Джордж самокритично заметит: «Если бы мы отправили в Россию половину тех снарядов, которые затем были попросту затрачены в плохо задуманных боях, и 1/5 пушек, выпустивших эти снаряды, то не только удалось бы предотвратить русское поражение, но немцы испытали бы отпор, по сравнению с которым захват нескольких обагренных кровью километров французской почвы казался бы насмешкой… Вместо этого мы предоставили Россию ее судьбе»[1079].
Западные страны тоже имели поводы быть недовольными размерами российской помощи. Чем Россия могла помочь союзникам? Ответ в конце 1915 года дал Пуанкаре, когда послал в Петроград председателя военной комиссии сената (и будущего президента Франции) Поля Думера, сделав при этом запись в дневнике: «Думер отправляется в Россию для ознакомления с вопросом об отправке солдат в обмен на наши ружья»[1080]. Подобная — очевидно циничная — постановка вопроса находит свое объяснение в свете другой дневниковой записи, на сей раз — французского посла в Петрограде Мориса Палеолога: «По культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран на свете… Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утонченные; это сливки и цвет человечества. С этой точки зрения, наши потери чувствительнее русских потерь»[1081].
Царь был ошарашен предложением Думера: тот требовал отправлять по 40 тысяч российских солдат ежемесячно на Западный фронт на протяжении последующего года — всего 400 тысяч, делая это условием военных поставок. Николай II предложение отверг. Франция продолжала настаивать. Весной 1916 года в Россию с миссией солидарности прибыли министры Рене Вивиани и Альбер Тома. Отдавая должное пышным приемам, основное внимание они уделили выполнению «одной из главных целей своего визита: пополнению русскими солдатами истощенной французской армии»[1082]. Несмотря на то, что Тома — социалист, патриот и весьма деловой человек — позволял себе весьма резкие высказывания в адрес российского правительства, Россия вынуждена была пойти навстречу В мае было заключено соглашение, по которому Россия посылала 7 бригад и 10 тысяч пополнения к ним. Успели отправить четыре пехотные бригады численностью около семи тысяч человек каждая, которые потом пополнялись, под командованием генералов Лохвицкого, Марушевского, Дидерихса и Леонтьева. Две из них воевали на французском фронте, две — на салоникском в Греции. Всего же на конец 1916 года за границей оказалось 43 тысячи русских солдат. Их присутствие там сыграло скорее психологическую роль, демонстрируя единство союзников. Но затем эти военнослужащие внесут существенный вклад в развитие революционного движения во Франции (впрочем, в основном фактом своего полного разложения после Крушения России).
Во все годы войны не исчезали претензии к России по поводу недостаточной демократичности ее политического строя и прав меньшинств, хотя на официальном уровне эти претензии слегка отодвинулись на задний план. «Как английское, так и французское правительство знали, что Государь не допустит вмешательства в русские внутренние дела, и тщательно от него воздерживались, — писал Сергей Ольденбург. — Попытки косвенного воздействия, однако, бывали. Некоторые английские финансовые круги, с лордом Ротшильдом во главе, с самого начала войны пытались добиться через русского посла в Лондоне, графа Бенкендорфа, изменения законов относительно евреев; но Государь тогда же — осенью 1914 г. — категорически запретил давать какие-либо обещания. Указания в этом смысле повторялись затем неоднократно»[1083]. Еврейский вопрос поднимался и некоторыми другими банкирскими домами, которые делали условием предоставления займов изменение внутреннего российского законодательства. Пьер Жильяр поражался малой прозорливости западных политиков, которые дискредитировали верховную власть союзного государства, десакрализировали фигуру императора: «Мы, иностранцы, склонны судить о России по ее правящим классам, с которыми в основном имеем дело. Эти классы достигли того же уровня культуры и цивилизации, что и мы… Забыли, что Россия состоит не только из 15–20 миллионов человек, готовых к парламентской форме правления, но еще и из 120–130 миллионов крестьян, по большей части грубых и необразованных, для которых царь все еще был помазанником Божьим, кого Бог выбрал, чтобы тот направлял судьбы Великой России»[1084].
Поддержкой в союзных странах пользовалась и идея польской независимости. Морис Палеолог с полным сочувствием выслушивал сторонников польского суверенитета, например, упоминавшегося графа Маврикия Замойского, после беседы с которым написал в дневнике: «Все возрастающее влияние среди правительственных кругов реакционной партии, без сомнения, отодвигает и усложняет разрешение польского вопроса… Самостоятельность Польши под скипетром Романовых уже их не удовлетворяет: они хотят полной, абсолютной независимости и такого же восстановления польского государства; они успокоятся только тогда, когда их требования будут удовлетворены мирным конгрессом»[1085]. Не раз поступали предложения от союзников дать совместные гарантии будущей независимости Польши, но Николай считал почти до конца своего царствования, что это внутрироссийский вопрос, который следует решать после войны, как и проводить все основные, фундаментальные реформы.
