— Да, да, и поскорее. Только…
— Ты, Пискунов, ступай к институту. Разведай, где Урм, и немедленно звони в автопарк. Костенко, отправляйся с ним. Ясно? Дьявол, только бы он не выбрался за ворота!
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, они выскочили на крыльцо. Рябкин, поскользнувшись, боднул головой в спину Костенко, и тот с размаху упал на четвереньки.
— Черт! Вот черт!
— Что, очки?
— Нет, все в порядке…
Свирепый ветер гнал тучи сухого снега над землей, жалобно выл в проводах, густо гудел в железном кружеве высоковольтных столбов. Из окон коттеджа на сугробы падали мутные желтые прямоугольники света, все остальное было погружено в непроглядную тьму.
— Ну, я пошел,— сказал Рябкин.— Осторожнее там, друзья, не подставляйте зря головы.
Он снова споткнулся и с минуту барахтался в сугробе, ругательски ругая проклятую пургу, свинячьего Урма и вообще всех, причастных к происшествию. Затем его светлая доха мелькнула у калитки и скрылась в вихрях крутящегося снега.
Пискунов и Костенко остались одни.
Костенко зябко поежился.
— Не понимаю,— проговорил он.— При чем здесь тракторы?
— А что бы вы предложили? — осведомился Пискунов.
— Нет, я просто не понимаю… Вы хотите разрушить Урма? Пискунов коротко вздохнул.
— Урм — это уникальная машина, творческий отчет Института экспериментальной кибернетики за последние несколько лет работы. Понимаете? Как же я могу желать его гибели?
Он подобрал полы дохи и полез через сугроб. Смущенный и оробевший Костенко последовал за ним. Впереди лежало заснеженное поле, за ним — шоссе. По ту сторону шоссе была электростанция.
Чтобы сократить путь, Пискунов свернул с шоссе и двинулся по пустырю, на котором еще с осени был заложен котлован для нового здания. Костенко слышал, как Пискунов бормочет что–то, спотыкаясь о кучи обледенелого кирпича и прутья арматуры. Идти было трудно. За пеленой пурги еле видна была редкая цепочка огоньков института.
— Погодите…— проговорил наконец Костенко.— Ей–богу… Тяжело очень. Отдохнем немного.
Пискунов присел рядом с ним на корточки. Что же все–таки произошло? Он знал Урма, как никто в институте. Через его руки прошел каждый винтик, каждый электрод, каждая линза этого великолепного механизма. Он полагал, что может рассчитать и предсказать каждое его движение в любых обстоятельствах. И вот пожалуйста. Урм «самовольно» вышел из своего подвала и гуляет по электростанции. Почему?
Поведение Урма определяется его «мозгом», необычайно сложным и тонким аппаратом из германиево–платиновой пены и феррита. Если у обычной цифровой машины десятки тысяч триггеров — элементарных органов, получающих, хранящих и отдающих сигналы, то в «мозгу» Урма задействовано уже около восемнадцати миллионов логических ячеек. На них запрограммированы реакции на множество положений, на различные варианты изменения обстоятельств, предусмотрено выполнение огромного числа разнообразных операций. Что могло повлиять на «мозг», на программу? Излучение атомного двигателя? Нет, двигатель окружен мощной защитой из циркония, гадолиния и бористой стали. Практически через эту защиту не может прорваться ни один нейтрон, ни один гамма–квант. Тогда рецепторы? Нет, рецепторы еще сегодня вечером были в идеальном порядке. Значит, все дело в самом «мозге». Программа. Сложная новая программа. Пискунов сам руководил программированием и… Программирование… Так вот в чем дело! Пискунов медленно поднялся.
— Спонтанный рефлекс! — сказал он.— Ну, конечно, это спонтанный рефлекс! Идиот!
Костенко испуганно взглянул на него.
— Не понял…
— А я понял. Разумеется… Но кто бы мог подумать? Все шло так хорошо.
— Глядите! — крикнул вдруг Костенко.
Он ахнул и вскочил на ноги. Серо–черное небо над институтом озарилось дрожащей голубой вспышкой, и на фоне этого зарева, удивительно четкие и в то же время какие–то нереальные, возникли из вихря пурги силуэты черных зданий. Редкая цепочка огней, отмечавшая ограду института, мигнула и погасла.
— Это трансформатор! — хрипло сказал Пискунов.— Подстанция как раз напротив реакторной башни! Там Урм… И охрана…
— Бежим! — предложил Костенко.
Они побежали. Это было не так просто. Встречный ветер валил с ног, они проваливались в рытвины, занесенные сухим снегом, падали, поднимались и падали снова.
— Скорей, скорей! — торопил Пискунов.
Слезы — от ветра и от волнения — заливали его лицо, стыли на ресницах мутными льдинками, мешали смотреть. Он схватил Костенко за руку и тащил за собой, продолжая хрипло бормотать:
— Скорей! Скорей!
По–видимому, вспышку над институтом заметили в городке. На окраине тревожно завыла сирена, осветились окна коттеджей, в которых располагалась охрана, по полю пробежал слепящий луч прожектора. Он выхватывал из мглы снежные барханы, решетчатые стойки столбов высокого напряжения, скользнул по каменной стене, окружавшей институт, и, наконец, уперся в ворота. У ворот торопливо двигались маленькие черные фигурки.
— Кто это… там? — задыхаясь, спросил Костенко.
— Охрана. Милиция, наверное…— Пискунов остановился, протер глаза, голос его прерывался.— Ворота… заперли. Молодцы! Значит… Урм еще там.
По–видимому, тревога началась. Теперь уже не один, а три прожекторных луча шарили вдоль стены института. Было видно, как снежные смерчи танцуют в голубом свете. Сквозь шум и вой ветра доносились крики, кто–то сердито ругался. Наконец взревели моторы, послышался лязг гусениц. Гигантские тракторы–бульдозеры выходили из автопарка.
— Смотрите, Костенко,— проговорил Пискунов.— Смотрите внимательно. Мы присутствуем при самой необыкновенной облаве в истории человечества. Смотрите внимательно, Костенко!
Костенко искоса взглянул на Пискунова. Ему показалось, что по лицу инженера текут слезы. Впрочем, это могли быть слезы от ветра.
Между тем лязг гусениц слышался уже не за спиной, а правее. Тракторы вышли на шоссе. Можно было уже различить дрожащие огоньки фар. Огоньков было пять.
— Пять против одного,— прошептал Пискунов.— У него нет никаких шансов. Спонтанная дуга здесь не поможет.
И вдруг что–то изменилось вокруг. Костенко даже не сразу понял, что именно. По–прежнему выла пурга, по–прежнему метались над землей тучи сухого снега, по–прежнему грозно и уверенно ревели моторы тракторов. Но лучи прожекторов уже не скользили по полю. Они неподвижно уперлись в ворота. А ворота были открыты настежь, и возле них никого не было.
— Что за дьявол? — сказал Костенко.
— Неужели он…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
