Может быть, Бессмертный еще и потерпел бы немного это вранье, но я более не мог.
– Я знаю, что вы покинули театр через тот ход, который ведет к «Лавровому венку», – сказал я. – Именно так пробирался в театр Жилинский, его научила покойная Катринхен, а кто научил ее – одному Богу ведомо. Вы полагали, что эту тайну нам никто не выдаст. Вы ошиблись, фрейлен! Мы знаем про этот ход. И, сдается, именно там вас хотел убить, но всего лишь ранил Жилинский. Я могу сказать и причину – вы слишком много о нем знали. Он усыпил вашу бдительность, рассказав вам о драгоценностях, чтобы герр Штейнфельд мог на них претендовать и вознаградил вас за ваш милый донос.
– Так, Морозов, – одобрительно сказал Бессмертный. – Именно так и было.
– А после переполоха, который устроили мои друзья Вихрев и Сурков в театре, вы стали для Жилинского просто опасны. Он мог плести интриги лишь до того времени, пока в них не вмешались русские офицеры, за спиной которых вице-адмирал Шешуков и начальник военной полиции де Санглен!
– Вы и сейчас безмерно его боитесь, – перебил меня сержант. – Если бы вы могли, то бежали бы отсюда и не остановились до самой Вестфалии или Саксонии. Ваша рана не столь опасна, как вы стараетесь показать. Вы с перепугу позволили взять себя в дом на Большой Песочной. Женщина, которая вас приютила, знала, с кем имеет дело. Она поила вам опиумной настойкой, чтобы вы оставались на месте. Вы нужны были ей как свидетельница. А теперь мы продолжаем начатое ею дело! Теперь мы идем по следу Жилинского и человека, которого вы, как я полагаю, видели в театре в обществе Жилинского. Его имя – Арман Лелуар. Но вам его, видно, представили иначе.
– Я не понимаю, о чем вы говорите! – взвизгнула она.
– Отлично понимаете, – продолжал Бессмертный. – Вы встречали этого человека в театре, где вели с паном Жилинским чувствительные разговоры. И в ту ночь, когда на вас свалились из окошка господа офицеры, вы, дождавшись тишины, отправились со своим имуществом в театр. Очевидно, Фриц не догадался после переполоха закрыть дверь, или же, что вероятнее, он запер ее, а Жилинский отворил для вас. И вы направились в сторону хода, причем Жилинский торопил вас и всячески сбивал с толку.
– Он опасался своих врагов!
– Вы шли в темноте и уже должны были выбраться на Известковую улицу, когда Жилинский схватил вас за руку, чтобы развернуть удобным для себя образом. Вы рванулись, и во мраке удар его ножа не был верен. Вы упали – а он умчался прочь! Ему нужно было, чтобы вы отдали Богу душу у самых дверей, ведущих к спасению! Разве не так?
– Это был не он! – отвечала Эмилия. – Это был другой, тот, кто стоял у выхода! Я шла первой!
– Кстати, и это возможно, – сказал я. – Паны галантны до чрезвычайности. Он действительно мог пропустить даму вперед.
– Этот удар предназначался ему! – вокликнула Эмилия.
– Коли так, куда ж он подевался? Отчего не попытался вас спасти? – спросил сержант. – Ая скажу, кто вас спас. За театром в ту ночь следила женщина, переодетая в мужской костюм. Она доподлинно знала, что там поселился Жилинский, и подозревала, что там же при нужде скрывается Арман Лелуар, который ей и был нужен. Но про ход она, возможно, еще не знала. Она увидела их с перекрестка, обоих или же одного из них. Они – или же один из них – вышли на Известковую улицу и быстро направились к улице По-Валу. Она поспешила следом и, проходя мимо «Лаврового венка», услышала ваш крик или стон. Видимо, вам удалось открыть дверь. Я не знаю, как она вас отыскала, знаю только, что в итоге вы оказались в ее жилище. Откуда мы вас и увезли. А если бы не увезли – одному Богу ведомо, что бы с вами сталось. Ваш любезный пан Жилинский и его приятель-француз догадались, где вас прячут! И ночью, когда мы увозили вас в Цитадель, кто-то из них пытался вас застрелить. Что, Морозов? Логично?
Последние слова он произнес по-русски.
– Логично! – отвечал я. – А теперь бы выпытать у нее, где тот треклятый ход. Я сколько ни искал – найти не смог.
– Вот и спросите прямо, – посоветовал сержант. – Да намекните, что награда ей обещана за полное содействие, а коли вздумает что утаить, то пусть прощается с прекрасными мечтами!
Я не люблю говорить о деньгах. Я даже торговаться на рынке не в состоянии, мне кажется, что это чрезвычайно пошло. И пугать женщину тем, что она не получит обещанного вознаграждения, мне пришлось впервые в жизни.
Если бы не Бессмертный, я, кажется, вовеки у нее не выпытал бы, где эта проклятая дверца. Но он с таким злодейским прищуром глядел на меня, что я просто обязан был одержать победу над глупой, хитрой, жадной и одновременно упрямой дамой (по годам ей уж следовало быть дамой!).
Эмилия прекрасно понимала, что если мы не узнаем про этот ход сейчас и от нее, то установим наблюдение и отыщем его благодаря кому-то из постояльцев сторожа Фрица. Но ей хотелось узнать величину возможного вознаграждения и прибавить к нему еще немножко. Беседа у нас была достаточно нелепая – я ведь не знал, какими суммами располагает военная полиция для награждения свидетелей и делается ли это вообще, а врать не мог. Не помню подробностей, да и кто бы их запомнил? Но в конце концов Эмилия все объяснила, и я едва не хлопнул себя по лбу.
Я сто раз проходил мимо этой дверцы! Там был забор, отгораживавший угол закутка между «Лавровым венком» и соседним домом, обыкновенный дощатый забор. Я полагал, что таким образом соседи «Лаврового венка» обезопасили себя от пьянчужек, имеющих скверную привычку, выпив по шесть и более больших кружек пива, безобразничать у ближайшей стенки, прямо под окнами. Заодно получился и крошечный дворик, пригодный для хранения всякой рухляди. Похожий я видел на Большой Замковой, он имел хорошо коли два аршина в ширину. Так вот, три доски из десяти составляющих заборчик были калиткой. Снаружи не имелось никаких примет, но человек, желавший тайно попасть в театр, дожидался, когда поблизости не будет посторонних, просто с силой толкал эти доски – и калитка открывалась. Далее, правда, были некоторые сложности, но вполне преодолимые.
На этом мы, переглянувшись, решили поставить точку. Бессмертный еще спросил у Эмилии, не знает ли она, где проживает Жилинский, но спросил для очистки совести.
Пожелав ей скорейшего выздоровления, мы вышли.
– Действительно ли ей полагается вознаграждение? – спросил я. – За все ее пакости? Ведь она – виновница смерти Анхен! Да и неизвестно, не сыграла ли она роковой роли в романе Жилинского и Катрины Бюлов. О себе я уж молчу!
– Все так, но скромное вознаграждение она получит, – отвечал Бессмертный. – Почему? Потому, что поможет нам опознать неприятельских лазутчиков. Вы этого Жилинского видели? Нет? И я не видел. Луиза знала, что делает, когда, приведя ее к себе домой, стала поить опиумной настойкой. Если бы не это, Эмилия, поняв, что ее рана не слишком опасна, попросту сбежала бы. И мы потеряли бы ценного свидетеля.
