Из подвала донеслись недовольные голоса.
– Полиция! – рявкнул Артамон.
Некоторое время спустя дверь отворилась, на пороге стоял мужичище с топором, одного роста с Артамоном.
– Какая еще, мать твою так и перетак, полиция? – громогласно вопросил он.
– Андрюшку буди! – крикнул я, протискиваясь мимо Артамона и прямо под занесенный топор. – Он знает, в чем дело!
Все занавески в подвале были задернуты, за каждой обитала семья – муж, жена, старики, дети. В крошечных закутках стелили и на полу. Где-то горела свеча, тихонько то ли плакала, то ли пела женщина тоскливое «баю-баю-баю-бай». Пахло… пахло совершенно невообразимо, меня даже передернуло.
– Андрюха! – позвал мужичище с топором. – По твою душу! Врут, будто полиция!
Заспанный Андрюшка выглянул из-за крашенинной занавески.
– Признал? – спросил я. – Скажи соседу, чтоб топором не размахивал.
– Точно полиция, Астафий Ильич, – подтвердил свечной торговец.
– А что одеты по-рыбацки?
– Так надобно.
– Спасибо, брат, – от души сказал я ему. – Дай-ка свечку подешевле. А теперь ничему не дивись, будет шумно. За мной!
Взяв у Андрюшки сальную свечу и щедро заплатив, я зажег ее и повел Артамона, Сурка и матросов в глубину подвала, к арке из старого лиловатого кирпича, заложенной кирпичом новым, красным. Посреди была нужная мне дверца.
– Арто, выбьешь?
– Погоди, – вмешался Сурок.
Ему непременно нужно было сказать свое веское слово. Он изучил дверь, попробовал ее сотрясти и согласился, надо выбивать.
Здоровенный мужичище наблюдал за нами исподлобья. Когда Артамон уже стал примериваться к двери, этот детинушка подошел, отстранил всех и молча разнес старые доски топором.
– Вот так, барин, – сказал он и с превеликим удовлетворением на бородатом лице отступил, любуясь проломом.
Оттуда потянуло сыростью.
– Ты знаешь, чье там владение? – спросил я.
– Нет, откуда бы?
– Если правда, что эти погреба тянутся как попало, то там, может, и вовсе ничейный подвал, о котором просто забыли, – сказал Сурок. – Ты, братец, потом сходи туда с Андрюшкой. Коли там есть хоть одно окно, проветришь и, пока война, кому-то можно там пожить. Ну, с Богом!
И он, взяв из петли пистолет, первый шагнул в пролом. За ним вошел я и высоко поднял свечу, за мной, согнувшись едва ли не пополам, Артамон.
– Стой, барин, стой! – окликнул меня Андрюшка.
В руке у него была стеклянная бутылка. Он протянул мне эту бутылку так, как если бы делал превеликое одолжение, держа при этом за горлышко и вверх дном.
– На что это? – спросил я.
– Это у нас такая выдумка. Она без дна. Вставь свечу, возьми за горло да иди – стекло убережет от сквозняка, – объяснил Андрюшка. – Бери, я себе другую изготовлю! Уж пустых-то бутылок в Риге – на мой век хватит!
Сдается, мы угодили в какую-то подземную тюрьму или же монастырь с крошечными кельями. Кирпичные, а кое-где и каменные стены делили подвал на какие-то жалкие закутки, в которых даже человеку моего сложения не повернуться. В иных мы обнаружили ввинченные в стену железные кольца наподобие тех, что были на старых причалах Даленхольма, устроенных для плотов, или возле погребка доброго Ганса, где они составляли коновязь. Мороз по коже подирал при мысли об узниках, которые тут содержались.
«Марсельезу» мы, как ни напрягали слух и как ни призывали друг дружку к молчанию, не услышали. Но она была где-то поблизости, я знал это совершенно ясно! План квартала, который пропал в Сорочьей корчме, ожил перед моими глазами. Я был уверен, что мы движемся в нужном направлении, и шел первым, держа над головой свечу в бутылке. Шел, шел и уткнулся в стену.
– Что дальше? – спросил Сурок.
– Где-то тут непременно должна быть дверь, – отвечал я.
И далее стоял, как мраморный болван в Летнем саду, с воздетой к потолку бутылкой, а товарищи мои разбрелись по закоулкам и негромко перекликались. Поскольку дам в нашем обществе не было, то звучали слова, совершенно соответствующие той грязи, которая царила в подвале.
Наконец Свечкин отыскал в дальнем углу поленницу трухлявых дров и позвал меня.
– Вроде оттуда звук идет, – доложил он.
Матросы раскидали поленницу, за ней обнаружилась черная древняя дверь, сделанная для карликов. Сурок приложил к ней ухо.
– Точно, братцы! Поют!
– Арто, вперед!
Мой дядюшка-геркулес ударил в дверь ногой. Гул пошел по всему подвалу. «Марсельеза» прервалась. Следующий удар вышиб прогнившую доску.
В помещении за дверью было светло.
Сурок тут же опустился на одно колено и просунул в дыру пистолет.
– Стоять всем! – закричал он по-русски. – Кто двинется – стреляю!
Я тут же перевел это на немецкий, хотя так громко вопить не умею. Моряки нарочно обучаются командовать громко и внятно, а я о командирских должностях не мечтал, и голос у меня весьма умеренный.
– Не стреляйте! – донеслось из-за двери. – Мы не делаем ничего плохого!
Голос был молодой, звонкий, как у подростка.
– Свечкин, Гречкин, устройте проход! – велел Артамон.
Матросы выдернули две узкие черные доски, и Сурок протиснулся первым.
– Мать честная! – воскликнул он. – Арто, Морозка! Это ж рассказать – не поверят!
Следом за ним забрался в подземную комнату и я. Действительно, коли бы кто мне поведал такое, я бы отправил рассказчика в лазарет, а то и в смирительный дом.
Посреди небольшого помещения под невысокими краснокирпичными сводами, сходившимися посередке кривоватой звездой, стоял бочонок, на нем широкая доска на манер столешницы, посреди нее серебряный семисвечник, рядом – несколько чурбачков вместо табуретов, а за столом, словно стараясь им от нас отгородиться, стояло у стены племя иудейское!
Не все, разумеется. Я насчитал человек десять. Это были юноши и подростки, в черных лапсердаках и шляпах, в белых чулках и черных башмаках. Старшему из них я дал бы не более восемнадцати; младшему, пожалуй, было лет тринадцать.
– Свечкин, полезай сюда, – скомандовал я. – Возьми доску, приспособь как рычаг… сделай, чтобы и господин Вихрев сюда залез!
И, перейдя на немецкий, обратился к нашим пленникам, чувствовавшим себя весьма неловко под прицелом сурковского пистолета:
– Кто вы такие и отчего пели здесь эту песню?
Они стали переглядываться и подталкивать друг друга.
– Вы знаете, что означает эта песня? – строго спросил я. – Кто тут у вас старший? Пусть он отвечает.
– Да, уважаемый господин, мы знаем – это марш армии императора Наполеона Бонапарта! – отвечал тот из юношей, у кого уже выросла бородка вроде моей.
Его немецкая речь была не совсем правильной, но как это передать по-русски – я не знаю.
