– Он учит нас полагаться только на свои возможности и силы, и еще на его обещания, а не на Бога, и он учит нас гордости и самомнению, – поддержал товарища другой юноша, рыжеватый, маленький и худенький, у которого на лице были только нос и огромные глаза, прочее совершенно терялось. – Он посланник Сатаны. И свобода, которую он дал нашим братьям, плохая свобода. Они теперь свободны жить вне своих общин и менять веру, по-вашему, это для них хорошо?
Я пожалел, что нет здесь Бессмертного с его логикой – то-то было бы словесное сражение!
– О чем они толкуют? – спросил сильно недовольный Артамон.
– Бонапарта ругают, – отвечал я. – И в письме этом то же написано: не оказывать помощи французам, служить русскому царю. Чудеса, ей-богу!
– Бонапарт – безбожник, он хочет лишить нас Торы и Талмуда, – продолжал мой бородатый собеседник. – Его невозможно победить одним оружием. Вы же сами видите, уважаемый господин, мы отступаем…
Вот это «мы» меня и подкупило!
– Ну-ка, растолкуй мне еще про «Марсельезу»! – попросил я и по-русски велел матросам опустить пистолеты.
– Это уже давно началось, – сказал юноша. – У каждой страны в сферах… в высоких сферах, я не знаю, как это сказать… ой, там, высоко, у России есть двойник, и у Франции есть двойник, и у Англии есть двойник. Он связан с гимном этой страны, может быть, он дает знать о себе через гимн, через музыку, поэтому мы уважаем музыку. Наши уже давно поют «Марсельезу» на празднике Симхат Тора, только со своими словами.
– А сейчас вы как пели?
– По-всякому… – он немного смутился. – Наверно, правильно петь слова молитвы, но мы долго спорили и решили, что мелодия у нас уже набралась святости и теперь она может освятить слова. К тому же нас десять взрослых мужчин, как полагается!
Он обвел рукой соплеменников, и я поразился тому, что он считает взрослым мужчиной тринадцатилетнего мальчика. Но я вспомнил мальчика-жениха, которого встретил в Петербуржском предместье, и решил ничему более не удивляться.
– И Учитель нарочно посылал двух наших в войско Бонапарта, чтобы они списали слова и запомнили музыку правильно! – добавил его рыженький товарищ. – Уважаемый господин, каждый воюет, как умеет! Мы победим Бонапарта, потому что забрали его марш и лишили его войско боевого духа!
– Ясно, – сказал я. – А родители ваши знают, что вы залезли в подвал и сражаетесь с Бонапартом? Если бы вас тут изловили люди простые, то долго разговаривать бы не стали.
Бойцы несколько смутились.
– Мы все женатые мужчины, кроме Боруха-Лейбы и Беньомина, – ответил бородатый юноша с некоторой гордостью. – Но вот мы все про себя рассказали. А кому мы это рассказали? Вы из полиции?
– Да, – подтвердил я, – мы из военной полиции, которая ловит предателей и вражеских шпионов.
– Правда? – юноша улыбнулся, и тут стало ясно, что я ошибся, определяя его возраст: ему было не более шестнадцати.
– Что будем с ними делать? – спросил я Артамона и Сурка. – Выходит, наконец-то наш Гореслав Карачунович промашку дал! Никакой логической связи между «Марсельезой» и шпионами нет. И это не стратегический ход неприятеля, а вообще какая-то ахинея.
– Погоди, Морозка, – сказал на это Сурок. – Если «Марсельеза» впуталась в наш розыск, то для чего-нибудь и она пригодится!
– Разве что для изучения Священного Писания в оригинале. Надо как-то внушить парнишкам, что они сильно рискуют, давая такие концерты по погребам, и разогнать их по домам.
– Спроси их сперва, где они живут, – предложил Сурок, как-то особенно хитро усмехнувшись. – И для чего забрались именно в погреб, а не, скажем, на чердак.
Оказалось, что родительские дома у них в предместьях, но четверо лишились жилищ во время пожара, и так уж вышло, что семьи этим четверым удалось отправить подальше от опасного места, в провинцию, а сами они, будучи «взрослыми мужчинами», остались с отцами в Риге и даже поселились в Рижской крепости, по случаю войны никто не обратил на это особого внимания. Что касается подвала – парнишки все-таки понимали, что исполнение «Марсельезы» привлечет к ним ненужное внимание. В предместьях подходящего места для своего колдовского концерта они не сыскали, а вот старинные погреба показались им подходящими.
Я перевел это на русский язык.
– Так я и думал, – кивнул Сурок. – Сдается, Канонирская Чума нюхом чует всякие хитрые логические связи.
– Я пока не вижу тут логических связей, – хмуро заметил Артамон, до сей поры изображавший кариатиду со свечой в бутылке.
– Я тоже, – добавил я. – В огороде бузина, а в Киеве дядька.
– Все очень просто, господа. Главное, знать, что связи есть, и тогда они непременно сыщутся. Вот кого мы имеем перед собой? – Сурок указал на десяток «взрослых мужчин» с озадаченными личиками.
– А то ты не видишь? Племя иудейское, вступившее в бой с астральным духом Бонапарта! – сердито отвечал я.
– Нет, Морозка, это чересчур возвышенно для стратегической логики. Я вот вижу десяток бесстрашных парнишек, которые большею частью живут со своей родней в Петербуржском предместье и знают всех своих соседей хотя бы в лицо…
– Понял! – опередив меня, заорал Артамон. – Понял!
– И ты, Морозка? Уж коли даже Артошка… – Сурок усмехнулся. – Вот кто отыщет нам и Яшку Ларионова, и приказчика Аввакума, и польскую родню пани Барбары из Сорочьей корчмы! Вот от кого мы узнаем правду о том, что же там случилось!
Глава двадцать шестая
Когда мы прибежали к будке Ивана Перфильевича, Бессмертного там не было.
– Ох, и достанется нам от него, – вздохнул Артамон.
– Ничего! Узнает, какую разведку мы завербовали, – на радостях простит! – отвечал Сурок.
Странным образом мы признали господство над собой этого человека, хотя он был всего лишь сержант, а мои родственники – лейтенанты.
– Мы три болвана! – сердито сказал я Сурку. – Что нам стоило послать к будке Гречкина или Свечкина!
– А кто об этом должен был думать? – огрызнулся Сурок. – Может, тот, кто нас потащил в подвалы?
– Уймитесь, господа! – прикрикнул Артамон. – Что теперь проку разбираться? Что на сей предмет говорит русский народ?
Он имел в виду мою давнюю страсть к поговоркам.
– Что русский человек задним умом крепок, – буркнул я. – Что делать будем?
– Может ли быть, что он сам отправился в театр? – спросил Сурок. – Логично ли это?
– Совершенно нелогично, – возразил Артамон. – В одиночку – прямо во вражеское логово? Побойся Бога, Сурчище!
Я заглянул в будку. Там восседал не мой милый Иван Перфильевич, а другой страж порядка. Он, разумеется, спал, но при этом держался за прислоненную к стенке алебарду. Будить его я не решился.
