– Ну, что же ты? – спросил Ваня.
– Горько, – шепотом, растерянно сказал Коля, – не могу.
– Эх ты, неженка, – презрительно сказал Ваня. – Ты хоть одну папиросочку выкури. Кури понемножку, не затягивайся глубоко, – потом привыкнешь.
Коля мимовольно, как неживой, всунул папироску в рот. Он сидел на земле, прислонясь к дереву спиной, бледный, со слезами на глазах, курил и покачивался. Едва докурил. Голова разболелась, тошно стало. Он лег на землю, – и деревья медленно и плавно поплыли над ним в круговом, томительном движении…
Ваня говорил что-то. Его слова едва доходили до затемненного Колина сознания.
– Когда бываешь один, – сказал Ваня, – можно сделать так, что станет ужасно приятно.
– Как же? – спросил Коля вялым голосом.
– Начнешь мечтать… Ну, да ты этого не поймешь… После расскажу… Вот, сюда ты ко мне и ходи. Право, давай здесь собираться, – просил Ваня.
Коля хотел отказаться, но не мог.
– Ладно, – сказал он вяло.
V
Дома Коля озабоченно показал маме свои разорванные штанишки. Мама засмеялась, глядя на его опечаленное лицо: она была сегодня хорошо настроена, – ей дали ту именно роль на любительском спектакле, которую она мечтала сыграть.
– А ты вперед осторожнее, – сказала она Коле. – Вот тебе и обновка.
Коля улыбнулся виноватою улыбкою, – и мама сразу догадалась, что на его совести есть еще что-то. Мама взяла его за подбородок, подняла его голову.
– Да что ты бледный? – спросила она.
Коля вспыхнул и опустил голову, с усилием освободясь от маминой руки.
– Это еще что такое? – строго сказала мама и нагнулась к нему.
От Коли пахло табаком.
– Коля! – сердито крикнула мама. – Что же это, от тебя табачком пахнет! Рано, голубчик!
Коля заплакал.
– Я только одну папироску, – виноватым тоненьким голосом признался он.
Маме было смешно и досадно.
– Зачем ты водишься с этим скверным Ванюшкой? Противный, лягушка зеленая, – досадливо говорила мама.
– Я не буду больше курить, – плача говорил Коля, – а ему отец позволяет.
– То-то и хорошо, – с негодованием сказала мама.
– Он хороший, право, а что ж, коли ему позволяют, – убеждал Коля.
– Ах ты, курильщик! – сказала мама. – Чтоб никогда этого больше не было, слышишь?
VI
В эту ночь ворона приснилась Коле. Противная и страшная. Коля проснулся. Была еще ночь, – полусветлая северная ночь.
Потом Коля видел во сне Ваню с его ясными глазами. Ваня посмотрел пристально, сказал что-то невнятное, – и у Коли сильно забилось сердце, и он проснулся.
Потом Коле снилось, что он поднялся с постели и летит под потолком. Сердце замирало. Было жутко и радостно. Тело неслось без усилий. Страшно было, что толкнешься в стену над дверью. Но это обходилось благополучно, – Коля опускался, где надо, и в другой горнице опять всплывал под темный, сумеречный потолок. Много было покоев, и один за другим являлись они все более высокие, и полет в них все более жуткий и быстрый. Наконец из высокого, темного окна, которое бесшумно распахнулось перед ним, вылетел он на свободу, поднялся высоко под небо и, закружившись томно и сладко в его глубокой вышине, пронизанной солнцем, оборвался, упал и проснулся.
VII
На другой день Коля как-то мимовольно очутился в том же овраге. Не хотел идти. Но пошел, словно по привычке.
И там, далекие от людей, говорили они…
– Ты рассказывал вчера, – нерешительно начал Коля.
– Ну? – сердито спросил Ваня и весь передернулся.
– Вот, что ты мечтаешь, – робко сказал Коля.
– А, вот что! – протянул Ваня.
Он сел смирно на камень, охватил колени руками и уставился неподвижным взором куда-то вдаль. И Коля опять спросил его:
– О чем же ты мечтаешь?
Ваня помолчал, вздохнул, повернулся к Коле, оглядел его со странной улыбкой и сказал:
– Ну, о разном. Самое лучшее, о чем-нибудь стыдном. Как тебя ни обидят, – сказал Ваня, – как ты ни зол, а только заведешь шарманку, все зло забудешь.
– Шарманку? – переспросил Коля.
– Я это называю завести шарманку, – объяснил Ваня – Только жаль, что она не очень долго играет.
– Недолго? – с жалостливым любопытством переспросил опять Коля.
– Устаешь скоро, – сказал Ваня. Он как-то вдруг опустился и усталыми, сонными глазами смотрел перед собою.
– Ну а все-таки, о чем же ты мечтаешь? – настаивал Коля.
Ваня усмехнулся криво, передернул плечами…
И так, далекие от людей, говорили они, о странных мечтаниях, о жестоком, о знойном…
И лица их пламенели…
Ваня помолчал и заговорил о другом.
– Я один раз целых три дня ничего не ел, – сказал он. – Меня отец ни за что отдул, а я страх как озлился. Подождите, думаю, я вас напугаю. Ну, и не ел.
– Да что ты? – широко раскрыв доверчивые глаза, спросил Коля. – Ну, и как же ты?
– Кишки от голоду выворачивало, – рассказывал Ваня. – Перепугались дома. Опять пороть принялись.
– Ну и что же? – спросил Коля.
Ваня нахмурился и сжал кулаки.
– Не выдержал, – хмуро сказал он, – наелся. Уж очень ослабел с голоду. Так напустился на еду… Говорят, можно три недели прожить, если не есть, только пить. А вот без воды живо подохнешь. Знаешь что, – давай завтра не есть, – быстро сказал Ваня.
И он пристально смотрел на Колю прозрачными, ясными глазами.
– Давай, – вяло сказал Коля, словно чужим голосом.
– Смотри, не надуй.
– Ну вот еще.
Тепло пахло мхом и папоротником и смолистой хвоей. Колина голова слегка кружилась, и томительное безволие овладевало им. Мама вдруг припомнилась, но какая-то словно далекая, – и равнодушно подумал о ней Коля, без того прилива нежных чувств, который всегда возбуждался в нем думами о маме.
– Мать разозлится, аж побагровеет, – сказал Ваня спокойно, – но только если очень расходится, то я в лес убегу.
И вдруг, совсем другим, оживленным и веселым голосом, он сказал:
– Перейдем-ка здесь вброд. Вода холодненькая.
VIII
Ванин отец, Иван Петрович Зеленев, юрист по образованию и свинья по природе, служил в министерстве, каждый день ездил на службу на утреннем поезде и возвращался к вечеру, часто под хмельком. Это был рыжий, плотный, веселый и ничтожный человек. И мысли, и слова его были в высшей степени пошлы, – как будто у него не было никакого облика, и как будто он не имел ничего настоящего и верного в себе. Разговаривая, он подмигивал зачем-то собеседнику зачастую в самых невыразительных местах. Фальшивым голосом напевал он модные песенки из опер. Носил перстень с фальшивым камнем и галстук, зашпиленный булавкою со стразом. На словах был свободолюбив, любил повторять громкие слова и осуждать правителей. На службе же был усерден, искателен и даже подловат.
Обедали поздно. За обедом Зеленев пил пиво. Дал и Ване. Ваня пил, как взрослый. Отец спросил:
– Ты, Ванька, для чего связался с этим дохлым чистоплюйчиком?
– Что ж такое! – грубо ответил Ваня. – Уж и знакомиться нельзя. Новости какие!
Ванина грубость нисколько не смутила ни отца, ни мать. Они ее даже не заметили. Привыкли. Да и сами были грубы.
– Жалоб не оберешься, – объяснил отец. – Чего ему папиросы даешь? Его мать жалуется. Да и мне, брат, накладно: на всех здешних мальчишек папирос не накупишься.
– И он совсем не дохлый, – сказал Ваня, – так только, что манеженный. А вы́ходить он много места может, ничего. И главное, что мне в нем нравится, что он послушный.
– Ты-то у меня боец, – с гордостью сказал отец. – Так и надо, брат, – всегда старайся верх забрать. Люди, брат, большие скоты, – говорил со странным самодовольствием Зеленев. – С ними нечего церемониться. Там все эти миндальности если разводить, – загрызут живым манером.
– Само собой, – сказала мать.
– Кто сильнее, тот и прав, – продолжал отец наставительно. – Борьба за существование. Это, скажу тебе, брат, великий закон.
Зеленев закурил и для чего-то подмигнул Ване.
Так, по привычке. Он не думал в это время ничего такого, что вызывало бы надобность в таком подмигиваньи. Ваня попросил:
– Дай папироску.
Отец дал. Ваня закурил с тем же спокойно важным выражением, с каким он незадолго пил пиво. Мать сердито заворчала:
– Ну, оба задымили.
– Пойдем, брат, в садик, – сказал отец.
IX
Ночью Коля нескоро заснул. Странные волнения томили его. Он вспомнил, что рассказал ему Ваня о своих мечтах, – и Ванины мечты соблазнили его помечтать о том же. Как это может быть?..
Утром Коля попросил у мамочки позволения ничего не есть сегодня. Сначала мамочка обеспокоилась.
– Что у тебя болит? – спросила она.
Но потом, когда узнала, что ничего не болит, что Коля только хочет поголодать, мамочка рассердилась и не позволила.
