меня, как родную дочь, – продолжала Мария. – Еще не выйдя замуж за его сына, я уже жила на положении королевы. Заботясь о моем образовании, Генрих нанял для меня лучших учителей: с ними я изучала французский, испанский, итальянский, древнегреческий языки и латынь, произведения античных и современных авторов. Я также научилась петь, играть на лютне и полюбила поэзию. Я уже рассказывала тебе, что мною восхищался Ронсар, из-за меня дрались на дуэлях.
Екатерина внешне относилась ко мне хорошо, всегда была приветлива и любезна, однако в глубине души она терпеть меня не могла. Помню, как она сказала: «Нашей маленькой шотландской королеве стоит лишь улыбнуться, как все французские головы обращаются к ней». Да, все французские головы обращались ко мне! Если бы не преждевременная смерть моего мужа, кто знает… – вздохнула Мария.
А во что Екатерина превратила Францию! – продолжала она. – Эта прекрасная страна разорена, погибла, гражданская война скоро уничтожит остатки ее населения. Екатерине нужно было всего лишь слушаться советов Гизов, опираться на Католическую Лигу, и все было бы замечательно! Французы – добрые католики и веселые люди; сумрачная ересь Лютера и жестокие проповеди Кальвина одинаковы чужды им. Лишь такие сумасброды, как Генрих Наваррский, могли увлечься во Франции протестантскими бреднями. До чего же надо было довести не склонных к крайностям французов, чтобы они устроили эту страшную резню в ночь святого Варфоломея!..
При моем дворе никогда не могло случиться подобного. Человеколюбие и преклонение перед искусством – вот два закона, определявших его жизнь. К нам приезжали с континента лучшие поэты, музыканты, скульпторы, философы и просто изящные кавалеры, отличающиеся превосходным обращением. Разве можно было сравнить мой Холируд с Лувром Екатерины или с Вестминстером Елизаветы? Варварство и грубость делают двор Елизаветы посмешищем для всех цивилизованных стран…
Принесли раствор для маски? – спросила Мария служанок, вернувшихся в мыльню. – Хорошо. Он должен остыть, поставьте его на столик. Давайте займемся пока моими волосами; парикмахер придет позже, а мог бы совсем не приходить, я трепещу от мысли, что за прическу он мне соорудит! – однако до его прихода нам надо вымыть голову и осветлить волосы по нынешней моде. Приступайте, мои дорогие, берите сначала душистое мыло, а потом настой шафрана, лимона и ромашки.
Вымыв голову, королева встала из ванны, облачилась в длинное покрывало из мягкого левандийского руна и вышла на террасу. Здесь она уселась спиной к солнечным лучам, на лицо ей наложили чудодейственную маску и прикрыли шелковым платком, а волосы вывесили на самое солнце, чтобы они постепенно обретали золотистый оттенок без ущерба для их владелицы.
– Расскажи мне что-нибудь, Бесс, – расслабленно проговорила Мария. – Что-нибудь о твоей жизни.
– Моя жизнь вряд ли интересна, – ответила Бесс. – У меня такое ощущение, что она начинается только сейчас.
– У тебя был возлюбленный?
– О, мадам!..
– Что ты так смутилась? Ты девственница? – Мария приподняла платок и взглянула на Бесс. – Впрочем, о чем это я, – в нашей старой Шотландии до сих пор в силе патриархальные обычаи, – она приняла прежнюю позу. – Но ведь был кто-то, о ком ты мечтала?
– Ах, мне совестно признаться, ваше величество! – Бесс принялась невольно теребить пояс своего платья.
– Ну же, милая, чего ты боишься, нас никто не слышит!
– Я была влюблена в Малколма Мак-Лауда.
– В кого?!
– Не смейтесь надо мною, мадам! Я знаю, что это глупо, но я была влюблена в него, – Бесс от отчаяния готова была заплакать.
– Бог с тобой, дорогая, я и не собираюсь смеяться, – из-под платка сказала Мария. – Ты, верно, начиталась баллад Томаса Лермонта или Томаса-Рифмача, как его называют в народе?
– Да, мадам, вы правильно догадались.
– Это не сложно. Кто из нас не мечтал о добром, отважном, мужественном и благородном Малколме Мак-Лауде, – каким описал его славный поэт Томас Лермонт? Даже феи влюблялись в Малколма, а одна из них стала его женой и подарила ему волшебное покрывало, ты помнишь?
– Я знаю наизусть все баллады о Малколме! – трепетно произнесла Бесс.
– Я тоже знаю их. Помнится, я очень переживала, когда няня рассказывала мне, как злые и противные Мак-Дональды напали ночью на Мак-Лаудов. «Лишь бы они не убили Малколма, лишь бы он победил их», – думала я. Как видишь, он был героем и моих мечтаний.
– Вы говорите со мною как с ребенком, мадам, – в голосе Бесс прозвучала обида.
– Что же плохого в ребенке? – возразила Мария. – Дети лучше взрослых, не так ли?
– Да, но…
– Но тебе хочется быть взрослой. Я понимаю; подобно тому, как Адам и Ева райскому блаженству предпочли скорбный земной мир, их внуки стремятся сменить безоблачную пору детства на тревожную взрослую жизнь… Между прочим, в нашем окружении появился молодой человек по имени Кристофер. Опасайся его, Бесс! У него приятная внешность, но он из Мак-Дональдов, а не из Мак-Лаудов. Смотри, не прими его за Малколма, чтобы после не раскаиваться.
– Я вообще не буду обращать на него внимания! – возмущенно ответила Бесс. – Зачем он мне нужен?
– Ах, милая, если бы мы знали, зачем нам нужен именно тот мужчина, а не другой! – сказала Мария.
* * *
Обед в замке начинался вечером и заканчивался к полуночи. На стол всегда выставлялось несколько десятков блюд, но Марии, привыкшей к роскоши Версаля и Холируда, здешняя гастрономия казалось бедной. Однако королева не проявляла недовольство по поводу еды, как не проявляла его по поводу других неудобств замка, более того, в пост требовала убрать половину кушаний, в том числе все скоромное. Сэр Эмиас, постов не соблюдавший, но обязанный присутствовать на обедах королевы, приходил от этого в уныние. «Желудок дан человеку не для того, чтобы он был пустым», – ворчал сэр Эмиас.
Сегодня день был обычный, скоромный, и слуги принесли на стол молочного поросенка, зажаренного в оливковом масле и политого винным соусом; фазана с ягодами и фисташковыми орехами; седло барашка, с зеленью и пряностями; филе форели, запеченное в сметане с луком; пироги с мясными и фруктовыми начинками, а также провансальские паштеты, фламандские салаты, итальянские каприччио и
